Писатель и ритуалы. Почему левая бровь так важна

А теперь, дорогой читатель, давайте перейдём к самой болезненной части этой главы. Я обещал честность, и вы её получите. Даже если эта честность выставляет меня в дурацком свете (а я, признаться, в дурацком свете выгляжу довольно органично, как старая лампа с абажуром в виде совы).

Был период в моей жизни, когда я решил, что ритуалы – это для слабаков и невротиков. Я прочитал интервью с каким-то ультра-продуктивным писателем (имя не называю, чтобы не позорить человека, но он пишет детективы и живёт в Швеции, а больше вы от меня ничего не добьётесь), который сказал: «Я сажусь за стол и пишу. Никаких ритуалов. Просто беру и делаю. Как сантехник чинит трубу. Как хирург режет аппендицит. Это работа».

Вдохновлённый этой суровой, мужской, скандинавской философией, я решил, что отныне буду писать именно так. Никаких тапок. Никаких ритуалов. Никаких «боевых танцев». Просто сажусь – и пишу, чёрт возьми.

В назначенный день (это было воскресенье, 11 утра, дети у бабушки, жена в магазине, тишина идеальная) я торжественно сел за стол. Открыл ноутбук. Открыл файл с романом, который был на середине. Курсор мигал где-то в конце страницы 47, в диалоге между главным героем и его бывшей женой, которая только что сказала фразу, требовавшую убийственной реплики в ответ.

И я замер.

Я сидел. Смотрел на курсор. Я не знал, что написать. Точнее, знал, но не мог выдавить из себя эту реплику. В голове была пустота. Не та пустота, которая бывает после трудного дня, когда не осталось ни единой мысли, а какая-то звенящая, абсолютная пустота, как в космосе, только без звёзд и без намёка на жизнь.

Я решил, что это просто нужно перетерпеть. «Вдохновение придёт, если просто сидеть и ждать», – сказал я себе. Я сидел. Ждал. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Я сидел и смотрел на мигающий курсор с такой ненавистью, с какой, наверное, смотрели на свои будильники в 5 утра древние римляне, которым нужно было идти в атаку на варваров.

Чтобы хоть чем-то занять руки, я открыл новый документ. «Напишу список покупок, – подумал я. – Просто чтобы разогреться. Для разминки рук. Чтобы набрать первые слова и войти в ритм. Это не прокрастинация, это подготовка».

Я написал: «Молоко». Потом: «Хлеб». Потом: «Яйца, 10 штук, лучше деревенские, но если нет, то любые». Потом: «Масло сливочное, несолёное». Потом: «Колбаса варёная, но без жира, срочно, та, что в красной упаковке». Потом: «Помидоры черри». Потом: «Огурцы для салата». Потом: «Сметана 15%». Потом: «Сыр пармезан для пасты, натереть самому, не покупать тёртый, это преступление против итальянской кухни». Потом: «Паста, та, что в синей пачке, не перепутать». Потом: «Чеснок». Потом: «Петрушка, лучше пучок, а не в горшке, в горшке она дохлая». Потом: «Соль морская, крупная, для пасты». Потом: «Перец чёрный горошком и мельницу, если сломалась, купить новую мельницу».

Список рос. Как снежный ком, который катится с горы и набирает массу, так и мой список покупок набирал абзацы, страницы, смыслы. Я начал добавлять комментарии к пунктам. Например, к пункту «колбаса» я приписал целое эссе о том, почему варёная колбаса без жира – это оксюморон, сравнимый разве что с «сухой водой» или «честным политиком». К пункту «чеснок» я добавил поэму в прозе о том, как чистить чеснок, не испачкав руки, и как это похоже на творческий процесс – снимаешь шелуху, а остаётся чистое, жгучее, настоящее ядро.

Через два часа у меня было четырнадцать страниц текста. Четырнадцать. Страниц. Текста. Про покупки. Я описал предполагаемую траекторию движения по супермаркету, попутно рассуждая о психологии покупателей в субботу утром и о том, почему тележки с одним подозрительно скрипящим колесом всегда выбирают самые нервные люди. Я написал инструкцию по выбору авокадо (нажимать на плод, но не слишком сильно, как в хороших отношениях). Я создал теорию о том, что очередь в кассу всегда движется быстрее в той линии, где вы не стоите, и что это – не случайность, а проявление принципа неопределённости Гейзенберга на макроуровне.

Я был продуктивен. Я был в потоке. Я написал четырнадцать страниц гениального, остроумного, живого текста. Единственная проблема: это не был мой роман. Это был, мать его, список покупок.

Когда я, наконец, вышел из этого транса, я посмотрел на часы, потом на файл с романом, потом снова на часы, потом на список покупок. И тихо сказал себе: «Ты идиот».

В тот день я не написал ни одной строчки романа. Зато я знал, что куплю в магазине на следующей неделе, включая пармезан, который потом так и остался лежать в холодильнике, потому что пасту я так и не сварил, отвлёкшись на другой список – список тем для будущих статей, который тоже начал составлять вместо работы.

Этот унизительный, но поучительный опыт показал мне две вещи.

Первое. Без ритуала я не могу начать. Мой мозг сбегает в любую другую деятельность, которая хоть отдалённо похожа на письмо (составление списков, написание комментариев, даже заполнение сухой анкеты кажется привлекательным), лишь бы не делать то, что действительно нужно.

Второе. Мне нужен не просто ритуал, а именно ритуал начала. Действие, которое чётко отделит «не писание» от «писания». Потому что в моём случае «просто сесть и написать» привело к четырнадцати страницам списка покупок. В каком-то другом случае – к трём часам сортировки фотографий на телефоне. В третьем – к подробному анализу того, как правильно мыть окна (я тогда жил в квартире с окнами, выходившими на север, и мыл их с особой, никому не нужной старательностью).

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: мне не хватало переключателя. Мне не хватало действия, которое сказало бы мозгу: «Список покупок – это не работа. Написание романа – это работа. И мы сейчас делаем работу, а не играемся в супермаркет».

Сегодня у меня есть такой переключатель. Это надевание тапок (которые, напомню, я надеваю только для письма). Плюс чашка кофе (но я пью кофе и не для письма, так что это слабый якорь, но приятный). Плюс фраза, произнесённая вслух или мысленно. Плюс – и это важно – я запретил себе открывать какие-либо другие документы, кроме того, который относится к текущему проекту. Если я хочу что-то записать в список покупок – я делаю это в телефоне. В отдельном приложении. Которое даже не открываю, пока не закончу писательскую сессию.

Этот комплексный ритуал не даёт мне сбежать в составление списков, сортировку файлов или протирание монитора. Он берёт меня за шкирку и тащит к работе, как опытный охотничий пёс тащит упирающегося зайца. Не всегда нежно. Не всегда приятно. Но эффективно.

Именно так, кстати, родилась идея этой книги. Я сидел, надев тапки, и должен был писать роман. Но вместо этого я написал в блокноте (физическом, не в телефоне, чтобы не отвлекаться) фразу: «А почему, собственно, я делаю именно так? Почему тапки? Почему кофе? И есть ли у других писателей такие же дурацкие привычки?» И понеслось. Сначала я написал короткую заметку в блог. Потом ещё одну. Потом ещё. Потом мне написал издатель и сказал: «Слушай, это же тема для целой книги. Ты только не пиши её в тапках, а то вдруг просочится в текст запах нафталина». Я написал в ответ: «Слишком поздно. Запах уже просочился». И подписал контракт.

Вот такая история. Смешная, местами стыдная, но полезная. И если вы узнали в ней себя – примите мои поздравления и мои соболезнования одновременно. Вы – писатель. И вам нужен ритуал. Не потому, что вы слабый или суеверный. А потому, что ваш мозг так устроен. И вы не сможете его перехитрить, если не будете действовать хитрее, чем он. А действовать хитрее – это и есть ритуал.

Прежде чем мы перейдём к следующей главе, где разберём ритуалы великих (и не очень) писателей прошлого, давайте зафиксируем основные тезисы. Кратко, по-армейски, без воды (хотя вода нам нужна, потому что писательство – дело сухое, и горло часто пересыхает).

Ритуал – это не рутина. Рутина – это когда вы делаете одно и то же без осознанности, по инерции, как зомби. Ритуал – это осознанное действие, которое вы выполняете с намерением переключить сознание. Рутина усыпляет. Ритуал пробуждает.

Первый кит – обман мозга. Не говорите мозгу правду о том, какой объём работы вас ждёт. Вместо этого создайте маленькое, почти игрушечное действие, которое откроет дверь. Кофе, носки, щелчок – что угодно. Главное, чтобы мозг не испугался.

Второй кит – условный рефлекс по Павлову. Свяжите действие-триггер с процессом письма. Повторяйте связку много раз. Добейтесь автоматизма. Павлов бы вами гордился. (И собаки бы гордились, если бы могли говорить, но они, к сожалению, только слюну пускают в ответ на колокольчик.)

Третий кит – защита от хаоса. Ритуал строит форт. Внутри форта вы неуязвимы для внешних раздражителей. Дети могут кричать, кошка может ходить по клавиатуре, сосед может сверлить стены – вы уже в зоне. Вы уже там, где рождаются тексты.

Пример со списком покупок – предупреждение и утешение. Предупреждение: без ритуала ваш мозг сбежит в любую, даже самую абсурдную деятельность, чтобы не заниматься письмом. Утешение: с этим сталкиваются все. И я. И вы. И, если верить слухам, даже Дэн Браун, хотя он в интервью это отрицает (но мы-то знаем, Дэн, мы-то знаем).

Домашнее задание (да, в этой книге будет домашнее задание, я предупреждал)

Я не просто автор, я ещё и мучитель. Поэтому задание. Не бойтесь, оно лёгкое и почти приятное.

В течение следующих трёх дней (не больше, иначе вы забудете и не сделаете) понаблюдайте за собой. Как вы прокрастинируете? Какие действия вы совершаете, когда должны писать, но не пишете? Проверяете почту? Протираете стол? Читаете новости? Смотрите видео про ремонт стиральных машин? Выпиваете чай (и не один)? Записывайте каждую «побегушку» в блокнот.

В конце трёх дней вы увидите карту своих привычек. Вы увидите, как именно ваш мозг сбегает от работы. И, что важнее, вы увидите, какие из этих действий можно легализовать, превратив их в ритуал. Да-да, то самое действие, которое вы используете для побега, может стать якорем. Потому что мозг уже связал это действие с чем-то. С чем? С тревогой? С ожиданием? С надеждой? А если немного подкорректировать – связать с письмом?

Например, если вы постоянно пьёте кофе вместо того, чтобы писать, – сделайте кофе первым шагом ритуала. Выпейте кофе, но не отходя от ноутбука. И сразу после первого глотка откройте файл и напишите одну фразу. Всего одну. Даже если эта фраза будет «кофе сегодня слишком горячий». Главное – написать. Повторите несколько раз. И вуаля – вы создали рефлекс.

На следующей неделе попробуйте то же самое, но уже с носками. Или с тапками. Или с надеванием шляпы. Или с открыванием форточки. Экспериментируйте. Ищите своё.

А мы тем временем переходим в следующую главу, где нас ждут великие. И их странности. Спойлер: Бальзак пил пятьдесят чашек кофе в день. И умер в пятьдесят один год. Я не говорю, что это связано. Я просто констатирую факты. И надеюсь, что ваш ритуал будет менее смертельным, чем бальзаковский. А если нет – хотя бы познакомитесь с интересными людьми на том свете.

Но лучше всё же без смертельных ритуалов. Договорились?

Глава 2. Великие зануды: ритуалы классиков

Прежде чем мы начнём экскурсию по музею писательских странностей, давайте договоримся об одном правиле, которое спасёт вас от комплекса неполноценности и желания бросить всё и пойти работать в офис, где хотя бы зарплату платят регулярно и не требуют надевать тапки с оленями.

Правило звучит так: восхищайтесь, но не подражайте слепо.

Я понимаю, как это заманчиво – прочитать, что Марсель Пруст писал только лёжа в кровати, и тут же броситься перетаскивать рабочий стол в спальню, сметая по пути подушки и пугая кошку. Или узнать, что Хемингуэй писал стоя, и немедленно заказать в интернете высокую конторку, которая потом будет пылиться в углу, потому что стоя писать оказалось неудобно, а колени к вечеру напоминают о себе так, будто вы пробежали марафон в неудобной обуви. Или вдохновиться примером Бальзака и начать пить кофе литрами, чтобы потом в три часа ночи писать письма жене (которой у вас, скорее всего, нет, но это неважно) с объяснением, почему вы её любите, хотя на самом деле вы просто хотите спать и галлюцинируете.

Не надо так.

Ритуалы великих писателей – это не инструкция к применению. Это, скорее, коллекция этнографических диковинок, которые интересно разглядывать, но опасно повторять без адаптации. Это как смотреть передачу «Очумелые ручки» и после каждого выпуска пытаться собрать вечный двигатель из пластиковых бутылок и скрепок. Можно. Но зачем? У вас есть своя голова на плечах (надеюсь). У вас есть свои привычки (безусловно). У вас есть своя жизнь, которая отличается от жизни Пруста примерно так же, как ваш микроволновый ужин отличается от обеда в парижском ресторане начала XX века.

Поэтому давайте подойдём к делу с холодной головой, тёплым сердцем и горячим чаем (кофе – потом, кофе будет в главе про Бальзака, и мы тогда ещё поплачем над его печенью). Будем анализировать, смеяться, иногда поражаться, но всегда помнить: мы ищем свой путь, а не прокладываем чужой, протоптанный великими ногами, которые, между прочим, тоже иногда болели от стояния или лежания.

Марсель Пруст: кровать, пыльца и тишина, которой не существовало

Марсель Пруст – человек, который написал «В поисках утраченного времени». Семь томов. Около трёх тысяч страниц. Более двух тысяч персонажей. И всё это – лёжа в кровати. В кровати, обитой пробкой, чтобы не проникали внешние звуки. В комнате с задёрнутыми шторами, где царил вечный полумрак, потому что солнечный свет Пруст ненавидел так же сильно, как некоторые люди ненавидят утренние звонки от тещи.

Пруст был астматиком. Тяжёлым астматиком. Пыльца цветущих деревьев, тополиный пух, ароматы духов – всё это могло спровоцировать приступ. Поэтому он закупорился в своей пробковой комнате как сыр в восковой головке. Поэтому он писал ночью, когда мир затихал и меньше чихал. Поэтому он требовал абсолютной тишины – настолько абсолютной, что слуги должны были ходить в войлочных тапочках и разговаривать шёпотом, если разговор вообще был необходим.

Звучит как мечта интроверта, не так ли? Комната-крепость. Никто не трогает. Тишина. Темнота. Можно лежать и творить бессмертные романы, периодически макая печенье в чай и предаваясь воспоминаниям о детстве в Комбре.

Но давайте посмотрим правде в глаза, дорогой читатель. У вас нет такой комнаты. У вас есть комната, в которой, скорее всего, не хватает места для пробковой обшивки. У вас есть дети, которые не понимают слова «тишина» иначе как приглашение к игре «кто громче заорёт». У вас есть жена/муж/партнёр, которые хотят смотреть телевизор, общаться или просто дышать, но их дыхание почему-то всегда издаёт звуки. У вас есть соседи, которые сверлят, стучат, двигают мебель и, кажется, специально выбирают для ремонта именно то время, когда вы садитесь писать.

И даже если у вас нет ни детей, ни партнёра, ни соседей (что маловероятно, если вы не живёте в уединённом особняке в лесу, где единственные звуки – это уханье сов и шум ветра, который, кстати, тоже отвлекает, как я выяснил на собственном опыте, арендовав домик в Карелии), – даже в этом случае у вас есть вы сами. Ваши собственные мысли, которые не умолкают ни на секунду и которые гораздо громче любого внешнего шума.

Что же полезного мы можем извлечь из прустовского ритуала, не превращая свою спальню в бункер?

Первое: тишина бывает разной. Прусту нужна была абсолютная тишина. Может быть, вам нужна не тишина, а определённый звуковой фон. Белый шум. Звуки дождя. Кошачье мурлыканье (если у вас есть кошка, которая не орёт в три часа ночи, потому что ей скучно). Я, например, пишу под музыку группы «Sigur Rоs» – она на выдуманном языке, поэтому мозг не пытается разобрать слова, но при этом создаётся ощущение наполненности. Никто не требует от вас слушать Вагнера на полной громкости. Экспериментируйте с фоновыми звуками.

Второе: ограничьте сенсорный вход. Пруст закрыл глаза (буквально и фигурально) для внешнего мира, чтобы погрузиться в мир внутренний. Вы можете сделать то же самое в меньшем масштабе. Физически убрать с рабочего стола всё, что отвлекает. Отключить уведомления на телефоне – полностью, а не «только важные», потому что каждое «важное» уведомление оказывается рекламой доставки суши или сообщением от друга с мемом про кота. Закрыть вкладки в браузере, оставив только ту, которая нужна для работы (и то, если нужна). Надеть наушники с шумоподавлением (лучшая инвестиция в писательское спокойствие после хорошего стула, и я не шучу).

Третье: спите достаточно, но не становитесь заложником кровати. Пруст писал лёжа, потому что он был болен и слаб. Вы, надеюсь, здоровы. Кровать – это место для сна, секса и чтения (в порядке убывания важности, хотя порядок может меняться в зависимости от обстоятельств). Работа в кровати – это прямой путь к бессоннице и проблемам со спиной. Мозг перестанет ассоциировать кровать со сном, и вы обнаружите, что ворочаетесь до трёх ночей, прокручивая в голове диалоги персонажей, вместо того чтобы спать. Не надо так.

Но есть в прустовском ритуале одна деталь, которую я вам рекомендую перенять безоговорочно, даже если вы здоровы как бык и спите на досках. Эта деталь – изоляция от внешнего хаоса. Пруст не просто лежал в кровати. Он находился в безопасном пространстве, где ничто не напоминало ему о суете мира. Вы можете воссоздать это пространство не только физически, но и ментально. Например, с помощью ритуала «отключения внешнего»: закрыть шторы, выключить верхний свет, оставить только настольную лампу. Это сигнал мозгу: «мы вошли в пещеру, здесь темно и уютно, здесь можно творить».

И ещё одна деталь, о которой часто забывают. Пруст, при всей своей затворнической жизни, был невероятно чувствителен к деталям. Он замечал то, что другие пропускали мимо ушей. Его знаменитая «мадленка» (печенье, макнутое в чай) стала символом непроизвольной памяти именно потому, что он обратил внимание на это мимолётное ощущение. Ритуал Пруста – это ритуал обострения чувств. Он обострял их искусственно, отсекая лишние стимулы, чтобы оставшиеся работали на полную мощность.

Попробуйте эксперимент: закройте глаза на минуту. Прислушайтесь к звукам вокруг. Что вы слышите? Тиканье часов? Гул холодильника? Шум за окном? Собственное дыхание? Теперь откройте глаза и посмотрите вокруг. Что вы видите? Трещинку на стене? Пятно света от лампы? Пылинку, танцующую в воздухе? Это и есть прустовское внимание к деталям. Оно не требует пробковой комнаты. Оно требует только одного: остановиться на секунду и посмотреть. А потом – записать. Потому что детали – это то, что делает текст живым.

Я сам иногда практикую «прустовскую минуту» перед тем, как начать писать. Закрываю глаза, делаю три глубоких вдоха, потом открываю – и записываю одну деталь, которую заметил прямо сейчас. Например: «на клавиатуре между буквами G и H застряла крошка от печенья, напоминая о минуте слабости вчера вечером». Или: «солнце пробивается сквозь занавеску и рисует на стене узор, похожий на карту незнакомой страны». Это не входит в мой основной текст. Но это разогревает механизм внимания. И когда я потом перехожу к роману, я вижу его героев так же отчётливо, как эту трещинку на стене или эту крошку между клавишами.

Полезно? Полезно. Сложно? Нет. Копирует ли это Пруста? Отчасти. Но это мой Пруст, адаптированный под мои тапки и мою квартиру с соседями, которые уже вторую неделю сверлят что-то в стене и, кажется, собрались прорыть тоннель до Китая.

Эрнест Хемингуэй: стоя, карандаш, с утра и «хорошая фора»

Эрнест Хемингуэй – человек-легенда, человек-бренд, человек-борода, которая стала символом маскулинности XX века. Он пил, дрался, ловил рыбу, ходил на корриду, был на войне, имел четырёх жён, охотился на львов (это не метафора, он на самом деле охотился) и при этом умудрялся писать прозу, которую потом разбирали на цитаты студенты филфаков и мужчины среднего возраста, решившие, что они тоже могли бы написать роман, если бы не работа, семья и отсутствие лицензии на охоту.

Но мало кто знает, что за этим фасадом сурового мачо скрывался человек с дисциплиной, достойной монаха в ордене картезианцев. Хемингуэй вставал в шесть утра (иногда в пять, если ночь была особенно продуктивной или особенно бессонной). Он не пил алкоголь до вечера (это правда, как бы ни хотелось верить в образ вечно пьяного гения). Он писал стоя, используя высокую конторку, а иногда и просто стоя на ногах с блокнотом в руках, потому что, по его словам, «так проще писать энергично и не расслабляться».

Хемингуэй писал карандашом. Не ручкой, не печатной машинкой (хотя машинку использовал для перепечатки), а простым карандашом. Точнее, не совсем простым – он использовал карандаши марки «Blackwing 602», которые славились мягкостью грифеля и которые сейчас продаются на МП по цене, сопоставимой с билетом в театр. Он точил семь карандашей перед началом работы – ровно семь, потому что в это число входило и то, что нужно остановиться, когда предпоследний карандаш затупится. Это была его система.

Но самый гениальный элемент хемингуэевского ритуала – это «хорошая фора». Хемингуэй всегда останавливался в середине предложения. Да, вы не ослышались. Он намеренно не дописывал предложение до конца, а прекращал работу на полуслове, посередине мысли, оставляя незаконченную фразу. Почему? Потому что на следующее утро, вернувшись к работе, он видел эту незаконченную фразу и мог легко её закончить. А потом – продолжить дальше. Ему не нужно было мучительно придумывать, с чего начать. Начало уже было написано вчера. Оставалось только поставить точку или запятую и двинуться вперёд.

Это, друзья мои, гениально. Это настолько просто, что гениально. Это настолько очевидно, что большинство писателей (включая меня долгое время) этого не замечали. Мы привыкли, что нужно закончить главу, завершить мысль, поставить точку и только потом уходить. А Хемингуэй поступал наоборот. Он уходил в самый интересный момент, оставляя себя на крючке. Как в хорошем сериале, который заканчивает серию клиффхэнгером, чтобы вы обязательно вернулись завтра.

Я сам долгое время сопротивлялся этой технике. Мне казалось, что это проявление слабости. Что настоящий писатель должен уметь начинать с чистого листа каждый день, как герой-одиночка, который каждое утро выходит на бой с драконом, даже если доспехи уже проржавели. Но потом я попробовал. И это чертовски работает.

Теперь я всегда останавливаюсь в середине сцены, в середине диалога, иногда даже в середине слова (хотя это сложнее, потому что потом приходится вспоминать, какое слово я собирался написать, и иногда выходит чушь вроде «он подошёл к двери и... ние» – привет, корни «двер-» и «-ние» не сочетаются, но мозг достраивает). На следующее утро я вижу этот оборванный кусок, и моя перфекционистская натура, не выносящая незавершённости, буквально заставляет меня дописать его. А раз я уже написал одно слово – я могу написать и второе. И третье. И вот я уже в потоке, и утренняя инерция осталась где-то позади, вместе с невыпитой чашкой кофе и непрочитанными новостями.

Почему же эта техника не стала популярнее? Потому что она противоречит нашему воспитанию. Нас с детства учили доводить дело до конца. Не оставлять недоделок. Собрать портфель с вечера, но домашнее задание сделать до конца. До точки. До запятой. До последней страницы. Хемингуэй перевернул эту логику. Он сказал: «Оставьте немного на потом. Оставьте так, чтобы вам интересно было вернуться». И это работает, особенно для тех, кто страдает от синдрома чистого листа. Потому что чистый лист – это не незаконченное предложение. Это зияющая пустота, которая пугает. А незаконченное предложение – это приглашение к диалогу. Это открытая дверь, а не глухая стена.

Что ещё мы можем взять у Хемингуэя?

Первое: утро – лучшее время для письма (не для всех, но для многих). Исследования показывают, что префронтальная кора – та самая часть мозга, которая отвечает за самодисциплину и сложные когнитивные задачи – наиболее активна в первые часы после пробуждения. Потом она устаёт, отвлекается и требует вознаграждения в виде дофаминовых ловушек (соцсети, новости, видео с котами). Хемингуэй это чувствовал интуитивно. Он писал с шести до обеда, а после обеда отдыхал, читал, отвечал на письма, пил (да, пил, но только после работы, и не так много, как в легендах). Правда, его знаменитый «Мохито» был вечерним напитком, а не утренним допингом.

Но если вы сова, а не жаворонок – не страшно. Хемингуэй просто взял своё лучшее время. Ваше лучшее время может быть в десять вечера, когда дом затихает, а дети наконец-то уснули и не требуют показать фокус с монеткой. Главное – найти это время и защищать его от вторжений.

Второе: работа стоя. Это не для всех. Я пробовал. Мои колени сказали мне что-то непечатное на четвёртый день эксперимента. Но есть люди, которые успешно пишут стоя. Говорят, что это улучшает кровообращение, держит в тонусе и не даёт расслабиться настолько, чтобы начать проверять почту. Плюс стоя вы быстрее устаёте, но, в отличие от сидения, усталость стоя – это усталость ног, а не спины, и она проходит быстрее. Если вы решите попробовать – возьмите конторку регулируемой высоты. Не повторяйте мою ошибку: я сначала поставил коробку на стол, потом уронил ноутбук, потом полдня ловил данные с жесткого диска. Не надо так.