Сборник городских страшных рассказов: «Не хранить при свете».

Там были снимки с дачи, свадьбы, школьные портреты мамы, дедушка в армии, бабушка молодая, красивая, с длинной косой.

На дне коробки лежал маленький чёрно-белый снимок, которого я раньше никогда не видела.

На нём была изображена комната. Кажется, та самая бабушкина спальня в старой квартире, где я бывала в детстве. У окна стояла кровать, рядом тумбочка, на стене висел ковёр. На кровати сидела девочка лет семи.

Я сразу поняла, что это я.

Та же стрижка, тот же сарафан в горошек, который я носила летом перед школой. Я сидела прямо, руки на коленях, смотрела в камеру.

Но рядом со мной стоял человек.

Высокий мужчина в тёмном костюме. Его лицо было смазано, будто он повернулся во время съёмки. Одна рука лежала у меня на плече.

Я не помнила такой фотографии. Более того, я точно знала: в бабушкиной спальне меня никогда не фотографировали. Бабушка не любила снимать дома, только на улице или праздниках.

Я показала снимок маме.

Она долго смотрела, потом сказала:

— Убери это.

— Что это?

Мама побледнела.

— Я не знаю.

Но по её лицу было видно, что знает.

Я стала настаивать. В итоге она рассказала, что когда мне было семь, я несколько недель жаловалась на «дядю у кровати». Говорила, что ночью ко мне приходит мужчина в чёрном, садится рядом и просит не кричать. Родители думали, что это сон. Потом я начала просыпаться с синяками на плече — как от пальцев.

Бабушка тогда забрала меня к себе на неделю. После этого всё прекратилось.

— А фотография? — спросила я.

Мама сказала, что никаких фотографий не было. Никто меня в той комнате не снимал.

Я не знала, что думать. Снимок оставила у себя, хотя мама просила выбросить.

Через несколько дней я решила его отсканировать. Положила на стекло сканера, запустила программу. На экране появился снимок, но уже другой.

Я сидела на кровати не одна.

Мужчина в чёрном стоял ближе. Его лицо всё ещё было смазанным, но теперь он наклонялся ко мне. Рука лежала не на плече, а на моей шее.

Я вскочила так резко, что стул упал.

Схватила оригинал. На бумажной фотографии он тоже изменился.

Я позвонила маме. Она приехала через полчаса. Увидела снимок и заплакала. Сказала, что бабушка тогда что-то делала. Молилась, жгла свечи, зашивала мне в подушку какую-то записку. Бабушка говорила: «Он метит, но не заберёт».

Мы решили сжечь фотографию.

Вышли во двор, положили её в старую металлическую миску. Мама поднесла спичку. Бумага долго не загоралась. Только чернела по краям и скручивалась.

Когда наконец вспыхнула, из огня донёсся тихий мужской смех.

Не громкий. Не театральный. Просто смешок человека, который знает, что его не победили.

После этого я думала, что всё закончилось.

Но через месяц на телефоне появилась фотография. В галерее, среди обычных снимков. Дата стояла сегодняшняя, время — 03:12.

На фото была моя спальня. Снятая сверху, будто кто-то стоял у изголовья кровати.

Я спала.

А рядом со мной, у стены, виднелся край тёмного пиджака.

Я переехала из той квартиры. Сменила телефон. Удалила все копии.

Иногда мне кажется, что я избавилась от него.

Но каждую новую фотографию я всё равно сначала увеличиваю и смотрю в тёмные углы.

8. Сосед сверху

Рассказал Артём, 29 лет.

Я снял эту квартиру из-за цены. Однокомнатная, метро рядом, мебель есть, хозяйка спокойная. Единственный минус — старый панельный дом с тонкими стенами. Но за такие деньги я был готов слушать соседей.

Первую неделю всё было нормально. Потом начались шаги сверху.

Обычные тяжёлые шаги. Как будто человек ходил из комнаты на кухню и обратно. Проблема была в том, что сверху никто не жил.

Я знал это точно. Квартира над моей была пустая после пожара. Дверь опечатана, окна тёмные, хозяйка ещё при просмотре сказала:

— Сверху никого нет, так что будет тихо.

Тихо не было.

Шаги начинались ровно в 23:40. Сначала медленно: туда, обратно. Потом быстрее. Иногда слышалось, как двигают стул. Один раз что-то тяжёлое упало прямо над моей кроватью, и с потолка посыпалась пыль.

Я решил, что туда лазят подростки или бездомные. На следующий день поднялся этажом выше.

Дверь действительно была опечатана. Лента старая, но целая. Замок заржавевший. На двери чёрное пятно от копоти, вокруг глазка пузырями вздулась краска.

Я постучал.

Конечно, никто не ответил.

Ночью шаги начались снова.

Я не выдержал. Вышел на лестницу, поднялся наверх и встал перед дверью с телефоном в руке. Изнутри квартиры доносились шаги. Не через потолок, не приглушённо, а прямо за дверью.

Кто-то ходил там.

Я нажал запись видео.

— Эй! — сказал я. — Кто там?

Шаги остановились.

Потом за дверью послышалось шарканье. Медленное, тяжёлое. Кто-то подошёл к двери с той стороны.

Я увидел, как потемнел глазок.

Меня будто кипятком облили. Значит, там кто-то был и смотрел на меня.

Потом из-за двери раздался хриплый мужской голос:

— Ниже живёшь?

Я не ответил.

— Слышно меня?

Я попятился.

Голос сказал:

— А мне тебя слышно.

Я сбежал к себе и заперся. Всю ночь просидел с включённым светом.

Утром пошёл к участковому. Он нехотя вызвал управляющую компанию. Вскрывали квартиру при мне, хозяйке и двух соседях.

Внутри всё было выгоревшее. Чёрные стены, обвалившаяся штукатурка, запах старой гари. Никаких следов жизни. Пыль лежала ровным толстым слоем.

Но в центре комнаты, прямо над моей кроватью, на пыли были следы босых ног.

Они шли кругами.

Соседка с пятого этажа, пожилая женщина, потом рассказала мне, что в той квартире много лет назад погиб мужчина. Пожар случился ночью. Он был один, не смог открыть дверь, потому что замок заклинило. Соседи слышали, как он ходил по квартире и стучал в пол, пока не задохнулся.

— Он теперь всех снизу слышит, — сказала она. — Раньше там семья жила, так они через месяц съехали.

Я спросил хозяйку, знала ли она об этом. Она отвела глаза.

После вскрытия квартиру снова закрыли. Шаги не прекратились.

Только теперь они начинались не в 23:40, а когда я ложился спать. Иногда над головой кто-то останавливался, и я слышал, как в потолок скребут ногтями.

В последнюю ночь перед переездом я проснулся от запаха дыма.

Комната была тёмная, но у потолка клубилась серая полоска. Сверху донёсся голос:

— Открой.

Я понял, что он говорил не про свою дверь.

Он хотел, чтобы я открыл ему.

Я выбежал из квартиры прямо в футболке и босиком. Больше туда не возвращался. Вещи забирали друзья днём.

Через год я увидел объявление о сдаче той же квартиры. Красивые фотографии, новый диван, свежие шторы.

В описании было написано: «Тихие соседи».

Я чуть не рассмеялся.

9. Девочка у дороги

Рассказала Наталья, 36 лет.

Я не люблю ездить ночью по трассе. Не потому что боюсь темноты. Просто ночью дорога становится другой. Днём ты видишь поля, деревни, заправки, машины. А ночью есть только свет фар и чёрная пустота за ним.

Это случилось зимой. Я возвращалась от сестры из соседнего города. Задержалась, выехала поздно. Было около половины первого ночи. Снег шёл мелкий, сухой, трасса пустая.

До дома оставалось километров сорок, когда я увидела девочку.

Она стояла на обочине.

Лет восемь или девять. В светлой куртке, шапке с помпоном, без варежек. Просто стояла у дороги и смотрела на машины. Машин, кроме моей, не было.

Я проехала мимо метров двадцать и резко затормозила.

Первой мыслью было: ребёнок потерялся. Может, авария, может, вышла из машины, может, родители где-то рядом.

Я включила аварийку, взяла телефон и вышла.

Холод ударил в лицо. Вокруг было тихо, только двигатель работал и снег шуршал по куртке.

— Девочка! — позвала я.

Она не ответила.

Стояла спиной ко мне.

Я подошла ближе.

— Ты потерялась? Где родители?

Она медленно повернула голову.

Лицо было обычное. Бледное, испуганное. Глаза большие, губы синие от холода.

— Тётя, отвезите меня домой, — сказала она.

Я сразу открыла заднюю дверь.

— Садись, погреешься.

Она села. Я дала ей плед, который лежал на заднем сиденье, включила печку сильнее.

— Как тебя зовут?

— Лиза.

— Где ты живёшь?

Она назвала деревню, которую я знала. Она была как раз по пути, километрах в десяти дальше.

Я спросила, как она оказалась на трассе. Девочка смотрела в окно и молчала. Я не стала давить. Позвонить кому-то она не могла: телефона не было.

Пока мы ехали, мне становилось всё более неуютно. В салоне было жарко, но стекло рядом с девочкой покрывалось инеем изнутри. В зеркале я видела, что она сидит очень прямо, руки лежат на коленях. Плед с неё сполз, но она не пыталась укрыться.

— Тебе не холодно? — спросила я.

Она ответила:

— Уже нет.

Когда мы подъехали к деревне, Лиза сказала:

— Остановите у остановки.

— Тебя проводить?

— Не надо. Мама ждёт.

Я остановилась. Девочка вышла, закрыла дверь и пошла к домам. Я смотрела ей вслед. Она прошла несколько шагов и исчезла за снежной пеленой.

Только тогда я заметила, что на заднем сиденье нет следов снега. Ни капли воды. Плед лежал сухой.

Дома я долго не могла уснуть. Утром решила позвонить в полицию: мало ли, ребёнок действительно был в беде. Описала ситуацию.

На том конце провода долго молчали, потом спросили, где именно я её подобрала.

Когда я сказала, дежурный вздохнул.

Оказалось, пять лет назад на том участке трассы погибла девочка. Её звали Лиза. Машина, в которой она ехала с матерью, слетела в кювет. Мать выжила, девочка умерла до приезда скорой.

Я почувствовала, как у меня немеют пальцы.

— Но я довезла её до деревни, — сказала я.

Дежурный ответил тихо:

— Вы не первая.

Позже я узнала, что мать Лизы действительно живёт в той деревне. Я не пошла к ней. Не смогла.

Но теперь, если еду ночью и вижу на обочине людей, всё равно останавливаюсь. Вдруг кому-то правда нужна помощь.

Только заднюю дверь больше никогда не открываю сразу.

Сначала спрашиваю имя.

10. Дом, который не хотел продаваться

Рассказал Сергей, 50 лет.

Этот дом достался мне от отца. Небольшой, деревянный, в посёлке у реки. Я сам в нём не жил, приезжал только летом. После развода решил продать: деньги были нужны, а содержать старый дом не хотелось.

Покупатель нашёлся быстро. Молодая семья из города. Им понравился участок, сад, баня, близость к воде. Мы договорились о цене, назначили день сделки.

За день до подписания документов я приехал проверить дом.

Сначала всё было как обычно. Открыл ставни, проветрил комнаты, подмёл пол. Потом заметил, что в большой комнате на стене висит отцовская фотография.

Я её точно снимал.

После похорон отца я убрал все его снимки в коробку и отвёз в город. На стене оставался только светлый прямоугольник от рамки. А теперь фотография снова висела на гвозде.

Отец смотрел с неё строго, как при жизни.

Я решил, что сам забыл. Снял рамку, положил в сумку.

Потом пошёл на кухню.

На столе лежали три свежих яблока.

У нас в саду росла старая яблоня, но в тот год она почти не плодоносила. К тому же был апрель. Никаких свежих яблок быть не могло.

Я подумал на соседку. Может, заходила, оставила. Хотя ключей у неё не было.

Вечером приехали покупатели ещё раз посмотреть дом. Жена ходила по комнатам, улыбалась, обсуждала, где поставить детскую кроватку. Муж осматривал крышу.

И вдруг их маленький сын, лет пяти, заплакал.

Он стоял у двери в спальню и показывал пальцем внутрь.

— Там дедушка злой.

Мы заглянули. Комната пустая.

Я попытался пошутить, но мальчик плакал всё сильнее.

— Он сказал, чтобы мы уходили. Это его дом.

Покупатели переглянулись. После этого они стали заметно холоднее. На следующий день позвонили и отказались от сделки.

Я разозлился. Решил, что ребёнок испугался старого дома, а родители суеверные.

Через месяц нашлись новые покупатели. История повторилась почти полностью. Только на этот раз женщина сама увидела в окне мужской силуэт, когда мы стояли во дворе. В доме никого не было.

Потом были третьи. У них во время просмотра в прихожей упало зеркало. Само. Разбилось на мелкие осколки. Покупатель порезал руку и сказал, что это плохой знак.

Дом не продавался два года.

За это время происходили странные вещи. Я приезжал и находил печь тёплой, хотя никто не топил. В спальне пахло отцовским табаком. На крыльце появлялись следы тяжёлых сапог. Иногда ночью, если я оставался там спать, слышал, как кто-то ходит по сеням и кашляет.

Отец при жизни очень любил этот дом. Он сам его строил, каждую доску знал. Перед смертью сказал мне:

— Не продавай. Дом чужих не примет.

Я тогда не ответил. Думал, старик просто sentimental.

Однажды я всё-таки нашёл человека, который был готов купить дом несмотря ни на что. Он смеялся над моими рассказами, говорил, что ему всё равно, лишь бы цена была ниже.

Мы ударили по рукам.

В ночь перед сделкой мне приснился отец. Он сидел на крыльце, курил и смотрел на реку.

— Последний раз говорю, — сказал он. — Не отдавай.

Я проснулся от запаха дыма.

В доме горела кухня.

Не сильно, будто кто-то специально поджёг занавеску и сразу потушил. Огонь успел обуглить стену возле окна. На закопчённой доске пальцем было написано:

«Моё».

После этого я снял дом с продажи.

Сейчас я приезжаю туда каждые выходные. Чиню крышу, кошу траву, топлю баню. Иногда вечером ставлю на стол три яблока и наливаю отцу рюмку.

Наутро рюмка всегда пустая.

Я не знаю, что об этом думать.

Но дом больше не злится.

11. Третья кровать

Рассказала Ольга, 24 года.

В детском лагере я работала вожатой только одно лето. Больше не смогла. Не из-за детей. Дети были нормальные: шумные, вредные, смешные, иногда невыносимые, но живые и настоящие.

А вот третий корпус был неправильный.

Лагерь находился в сосновом лесу, в старых советских зданиях. Корпусов было четыре, но третий давно не использовали целиком. В нём жили только два отряда на первом этаже, а второй был закрыт «на ремонт», хотя никакого ремонта там не делали.

Мне дали комнату на первом этаже. В комнате стояли две кровати для вожатых, шкаф и тумбочка. Но когда я зашла, увидела три кровати.

Третья стояла у стены под окном. Узкая, железная, с серым одеялом.

Я спросила завхоза, зачем она.

Та нахмурилась:

— Какая третья?

Мы пошли вместе. В комнате было две кровати.

Я решила, что устала с дороги.

Первые дни всё было нормально. Потом девочки из моего отряда начали жаловаться, что ночью по коридору ходит «маленькая». Я думала, они пугают друг друга.

— Какая маленькая?

— Девочка. В ночнушке. Она спрашивает, где её кровать.

Я строго запретила им рассказывать страшилки после отбоя.

В ту же ночь я проснулась от скрипа.

В комнате было темно, только луна светила в окно. Моя напарница спала на соседней кровати.

А у стены под окном снова стояла третья кровать.

На ней кто-то лежал.

Я видела силуэт под серым одеялом. Маленький, детский. Одеяло поднималось и опускалось, как от дыхания.

Я лежала без движения и убеждала себя, что сплю.

Потом из-под одеяла послышался шёпот:

— Это моя кровать.

Я зажмурилась. До утра больше не открывала глаза.

Утром кровати не было.

Я рассказала начальнице лагеря. Она долго молчала, потом сказала, чтобы я не пугала детей и не распускала слухи. Но после разговора перевела мой отряд в другой корпус. Без объяснений.

Я могла бы забыть об этом, если бы не одна девочка из отряда, Катя. Перед переездом она подошла ко мне и спросила:

— А почему та девочка не едет с нами?

— Какая?

Катя показала на мою комнату.

— Ну та, которая спит у вас на третьей кровати.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.

Позже одна старая воспитательница рассказала мне, что в восьмидесятые годы в лагере умерла девочка. Ночью ей стало плохо, а вожатые не сразу заметили. Она спала на дополнительной кровати, которую поставили у окна, потому что мест не хватало. После этого ту кровать вынесли, второй этаж закрыли, историю замяли.

— Она не злая, — сказала воспитательница. — Просто всё ищет, где её место.

Последнюю ночь перед моим отъездом я снова увидела третью кровать.

Она стояла посреди комнаты.

Одеяло было аккуратно заправлено. На подушке лежала старая лагерная панамка с выцветшим номером отряда.

Я не знаю, зачем я это сделала. Наверное, из жалости. Я подошла и тихо сказала:

— Здесь твоё место. Спи спокойно.

Кровать скрипнула, будто кто-то лёг.

Потом из темноты донеслось:

— Спасибо, Оля.

Я не говорила ей своего имени.

Утром кровать исчезла. Вместе с панамкой.

После той смены я уволилась. Лагерь закрыли через три года.

Недавно я нашла в интернете фотографии заброшенного третьего корпуса. На одном снимке, сделанном через разбитое окно, видна комната вожатых.

У стены под окном стоит железная кровать.

12. Звонок после похорон

Рассказал Михаил, 39 лет.

Мой младший брат Саша умер внезапно. Сердце. Ему было всего тридцать два. До этого он ни на что серьёзное не жаловался. Просто однажды утром не проснулся.

Мы похоронили его в субботу.

Я не буду подробно рассказывать про похороны. Кто терял близких, тот знает это состояние: всё происходит будто через стекло. Люди говорят, обнимают, плачут, что-то советуют. А ты киваешь и не понимаешь, как мир может продолжать двигаться.

После поминок я вернулся домой почти ночью. Жена уложила детей у тёщи, чтобы дома было тихо. Я сел на кухне, открыл бутылку воды и впервые за несколько дней остался один.

Телефон зазвонил в 23:18.