Симбиоз

Я изучил уже сорок три дела. Сорок три идеальных биографии. Сорок три человека, чья жизнь укладывалась в стандартные формы, как вода в стеклянную емкость. Никаких отклонений. Никаких зазоров. И только Р-7, чье дело я отложил в отдельную стопку, не выходила у меня из головы. Я перечитывал его снова и снова, пытаясь найти что-то еще, какую-то деталь, которая объяснила бы, почему я не могу о ней забыть.

В графе «Примечания» значилось: «Адаптация пройдена полностью. Рекомендована к допуску уровня 3». Сухие слова. Ни слова о том, что она помнит. Ни слова о том, что чувствует.

Я запретил себе думать об этом и сосредоточился на работе.

На четвертый день в графике стояла синхронизация с Т-73. Второй сеанс, закрепляющий. Обычно после первого успеха пациент чувствует себя уверенно, и моя задача — лишь слегка корректировать, наблюдать, убеждаться, что связь стабильна.

Я пришел в цех за десять минут до начала. Т-73 уже сидел в кресле — ровная спина, руки на подлокотниках, взгляд устремлен в одну точку. Он выглядел спокойным, даже расслабленным. Хороший знак.

— Доброго ритма, — сказал я, подходя.

— Доброго ритма, Л-41. — Он улыбнулся — той же искренней улыбкой, что и в прошлый раз. — Я готов.

— Вижу. — Я сел напротив, подключил диагностический модуль. — Сегодня мы просто повторим то, что делали. Я буду рядом, но почти не буду вмешиваться. Ты сам поведешь.

Он кивнул. Я положил руки ему на виски, закрыл глаза.

Погружение прошло легко. Сознание Т-73 было открыто, спокойно, как гладь озера. Я скользнул внутрь, отметил ровное сердцебиение, отсутствие напряжения в мышцах, чистоту эмпатического канала. Хорошо. Очень хорошо.

«Я здесь», — послал я легкий импульс.

«Я чувствую», — пришел ответ. Не словами, а ощущением уверенности, тепла.

Мы потянулись к М-7. Манипулятор откликнулся сразу — его механическое «я» было знакомо Т-73, он уже научился чувствовать ритм машины. Я наблюдал со стороны, едва касаясь сознания подопечного, как тренер, наблюдающий за пловцом.

Связь установилась. М-7 плавно поднял манипулятор, повернул, опустил. Т-73 дышал ровно, его эмпатический сигнал был чистым, без помех.

Я уже собирался мысленно похвалить его, когда это случилось.

Сначала я подумал, что ошибся. Что это мое собственное сердцебиение, искаженное интерфейсом. Но сердце билось ровно, а сигнал, пришедший по каналу, был чужим.

Боль. Не физическая — душевная. Острая, режущая тоска, от которой перехватывает горло и хочется сжаться в комок. И страх — животный, ледяной, от которого немеют пальцы.

Это длилось не больше секунды. Долю секунды. Но я почувствовал это так ясно, словно сам переживал.

Я открыл глаза.

Т-73 сидел передо мной, такой же спокойный, как минуту назад. Его лицо не выражало ничего, кроме легкого удовлетворения от хорошо выполненной работы.

— Что-то случилось? — спросил он, заметив мой взгляд.

Я смотрел на него, пытаясь найти следы той эмоции, что только что пронзила меня. Ничего. Чистое, гладкое лицо идеального нумера.

— Нет, — ответил я. — Все в порядке. Продолжай.

Мы закончили сеанс. Т-73 ушел на линию, довольный и спокойный. А я остался в кресле, глядя на показания диагностического модуля.

Все было в норме. Частота сигнала — стандартная. Амплитуда — в пределах допуска. Помех не зафиксировано.

Но я знал, что не ошибся. Я что-то почувствовал. Вопрос — что именно и откуда оно взялось.

Я записал инцидент в рабочий журнал как «фантомную помеху, возможный сбой оборудования». Формулировка, которая не вызовет вопросов, но оставит мне возможность вернуться к этому позже.

Оборудование я проверил трижды. Оно работало идеально.

Весь остаток дня меня не покидало странное чувство — будто в хорошо смазанном механизме моей жизни появилась песчинка. Маленькая, почти незаметная, но она терлась где-то внутри, напоминая о себе.

Я провел еще две синхронизации — с пожилым оператором пресса и молодой женщиной-сборщицей. Обе прошли штатно, без отклонений. К вечеру я почти убедил себя, что утром мне просто показалось. Мало ли какие фантомы может породить переутомление? А я работал по двенадцать часов последние дни.

На закате я вышел из административного блока и направился к жилому сектору. Дорога вела через парк — ту самую искусственную зелень, которая должна была напоминать нам о том, что мы потеряли. Деревья здесь были настоящими — их вырастили в специальных оранжереях из семян, собранных до Катастрофы. Но они росли в строгом порядке, ровными рядами, и под ними не было ни одного опавшего листа — уборочные машины работали круглосуточно.

Я шел по дорожке, слушая, как ветер (тоже искусственный, создаваемый огромными вентиляторами) шелестит листвой. Где-то вдалеке играла музыка — стандартные мелодии, одобренные Бюро Эстетики. Ритмичные, успокаивающие, без резких переходов.

И тут я увидел ее.

Она стояла у края дорожки, чуть в стороне от фонарей, так что свет падал на нее сбоку, вырезая четкий профиль на темном фоне деревьев. Темные волосы, собранные в пучок. Прямая спина. Руки слегка согнуты в локтях, пальцы сплетены — жест, который я видел тысячу раз, но в ее исполнении он казался не механическим, а каким-то... осознанным.

Р-7.

Я узнал ее сразу, хотя в жизни она выглядела иначе, чем на фотографии. Фотография была плоской, мертвой. А здесь — живая женщина, дышащая, смотрящая.

На меня.

Ее взгляд встретился с моим, и я почувствовал то же, что утром во время синхронизации: холодок, пробежавший по спине. Но это не была та острая эмоция. Это было что-то другое — узнавание? Интерес?

Я замедлил шаг. Она не отводила глаз.

По правилам этикета, незнакомые нумера при встрече должны обменяться стандартным приветствием и разойтись. Никто не смотрит так пристально. Никто не задерживает взгляд дольше положенной секунды.

Она задерживала.

Я подошел ближе. До нее оставалось метров пять, когда она вдруг улыбнулась. Не той стандартной улыбкой, которую вдалбливают в школе. А другой — чуть заметной, уголками губ, словно она знала что-то, чего не знал я.

— Доброго ритма, — сказал я, останавливаясь.

— Доброго ритма, Л-41, — ответила она.

Голос у нее был низкий, чуть хрипловатый. Не такой, как у других женщин. В нем не было механической ровности — были живые интонации, повышения и понижения, которые делали речь почти... музыкальной.

— Мы не знакомы, — сказал я. Это был не вопрос, а констатация факта.

— Мы знакомы, — ответила она. — Вы изучали мое дело. Р-7. Инженер-биохимик. Кандидат в проект «Надежда».

Я моргнул. Откуда она знает, что я изучал ее дело? И откуда знает, что я работаю с кандидатами?

— Ваше имя есть в списке, — сказал я осторожно. — Все кандидаты проходят проверку. Это стандартная процедура.

— Конечно. — Она чуть наклонила голову, и в этом движении было что-то неуловимо кошачье. — Стандартная процедура. Как ваша синхронизация сегодня утром?

У меня перехватило дыхание.

— Откуда вы...

— Я ничего не знаю, Л-41. — Она подняла руку, останавливая мой вопрос. — Я просто спросила. Синхронизация прошла хорошо?

Я смотрел на нее, пытаясь понять, что происходит. Она не могла знать. Никто не мог знать. Данные синхронизации — закрытая информация, доступная только мне и Совету.

— Прошла штатно, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Штатно, — повторила она. — Хорошее слово. Оно означает «как всегда». А вы любите, когда все как всегда, Л-41?

— Я люблю, когда все работает. — Я уже начинал раздражаться. — Это моя работа.

— Работа, — она снова улыбнулась той странной улыбкой. — Знаете, я тоже люблю свою работу. Но иногда мне кажется, что работа — это не все.

Она сделала шаг назад, в тень деревьев.

— Подождите, — сказал я. — У меня есть вопросы.

— У всех есть вопросы, Л-41. — Ее голос доносился уже из темноты. — Но не все готовы услышать ответы.

— Какие ответы?

Тишина. Я шагнул вперед, туда, где она только что стояла. Под деревьями было пусто. Только ветер шелестел листвой да где-то далеко играла все та же успокаивающая музыка.

Я обошел несколько деревьев, заглянул за кусты — никого. Она исчезла, словно ее и не было.

Несколько минут я стоял, пытаясь восстановить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Я заставлял себя думать логически.

Она кандидат. У нее есть доступ к информации о проверках? Возможно, если она работает в смежной области. Она могла видеть мое имя в списках. Могла случайно узнать, что я сегодня проводил синхронизацию. Совпадение.

Но взгляд. Та улыбка. И эти слова — «не все готовы услышать ответы».

Я вытер вспотевший лоб. Нужно было идти домой. Нужно было спать. Завтра новый день, новые синхронизации, новые дела.

Но всю дорогу до жилого сектора мне казалось, что кто-то смотрит на меня из темноты. Я оборачивался несколько раз — никого.

В комнате я включил весь свет, какой только можно. Стеклянные стены сияли, отражая меня со всех сторон. Я смотрел на свое отражение и видел человека, который пытается убедить себя, что все в порядке.

Я открыл терминал и снова вызвал дело Р-7.

Фотография смотрела на меня с экрана — те же глаза, те же губы. Но теперь в ее улыбке мне чудилось что-то насмешливое.

«Родилась вне периметра», — прочитал я снова.

Что она помнит? Что видела там, за Стеной? Чему научилась?

И главное — чего она хочет?

Я закрыл дело и выключил терминал. Лег в кровать, уставился в стеклянный потолок, за которым горели искусственные звезды.

В эту ночь я снова видел сны. Мне снилась пустыня — бескрайняя, желтая, под настоящим, обжигающе ярким солнцем. Я стоял один среди песка, и ветер нес пыль, хлеставшую по лицу. А где-то далеко, у горизонта, маячила женская фигура. Она не оборачивалась, но я знал — это она.

Я проснулся в холодном поту за час до подъема.

И понял, что с сегодняшнего дня все будет по-другому. Потому что песчинка, попавшая в механизм, уже начала его разрушать.

ЗАПИСЬ 4. МАТЕРИЯ И ДУХ

Утром я проснулся с тяжелой головой. Сны о пустыне не отпускали, оставляя после себя липкое чувство тревоги, которое не проходило даже после холодного душа и завтрака. Я заставил себя сосредоточиться на графике: сегодня предстояло посетить лабораторию Ф-3 для углубленного изучения свойств Живого металла. Совет считал, что я должен понимать материал не только по отчетам, но и видеть его своими глазами, чувствовать — насколько это возможно для человека без специального оборудования.

Лаборатория встретила меня привычным гулом приборов и запахом озона. Ф-3 я нашел в дальнем конце зала, за огромным столом, заваленным распечатками, схемами и какими-то непонятными деталями. Он стоял ко мне спиной, сгорбившись над микроскопом, и что-то бормотал себе под нос.

— Ф-3? — позвал я, подходя ближе.

Он вздрогнул, обернулся, и я увидел лицо, которое могло бы принадлежать персонажу древних легенд о мудрецах. Глубокие морщины прорезали лоб и щеки, седые волосы торчали в разные стороны, словно он только что провел по ним руками, но глаза — глаза были молодыми, живыми, полными того самого любопытства, которое система пыталась искоренить в каждом из нас.

— А, Л-41! — Он протер очки, надел их и улыбнулся. — Ждал вас. Совет сказал, что вы придете. Хотят, чтобы вы понимали, с чем имеете дело. Правильно хотят. Очень правильно. Идемте, идемте.

Он засеменил вдоль стола, увлекая меня за собой. Мы прошли через весь зал к стеклянному колпаку, который я видел в прошлый раз. Капля металла внутри колыхалась, переливалась, словно живая.

— Вот, — Ф-3 с гордостью указал на колпак. — Наше дитя. Наше чудовище. Наша надежда и наше проклятие. Смотря как посмотреть.

— Проклятие? — переспросил я.

— Шутка. — Он махнул рукой. — Стариковская шутка. Хотя, знаете, в каждой шутке... Но не будем о грустном. Смотрите.

Он подошел к пульту управления, нажал несколько клавиш. Внутри колпака что-то изменилось — я не сразу понял, что именно. Капля перестала просто колыхаться. Она начала принимать форму. Сначала — идеальный шар. Потом — куб. Потом — пирамиду.

— Электрические импульсы, — пояснил Ф-3. — Слабые, совсем слабые. Материал построен так, что его кристаллическая решетка подвижна. Мы подаем сигнал — атомы перестраиваются. Простая физика. Никакой магии.

— Но выглядит как магия, — сказал я.

— Выглядит, — согласился он. — Внешность обманчива. Как и все в этом мире.

Он выключил пульт, и металл медленно вернулся в исходное состояние — бесформенную каплю.

— Самое интересное начинается, когда мы убираем контроль, — продолжил Ф-3, понижая голос. — Смотрите.

Он достал из кармана небольшой предмет, похожий на брелок, и поднес его к стеклу колпака. Металл внутри дернулся, вытянулся в сторону брелока, словно пытаясь дотянуться.

— Что это? — спросил я.

— Простая батарейка, — ответил Ф-3. — Источник слабого электромагнитного поля. Металл тянется к нему. Почему? Потому что поле — это энергия. А энергия — это жизнь для этой штуки. Понимаете? Он не просто реагирует на команды. Он ищет. Он хочет.

— Хочет? — Я невольно усмехнулся. — Вы говорите о материале, как о живом существе.

— А вы не смейтесь. — Ф-3 посмотрел на меня поверх очков. — Я тридцать лет работаю с этим. Тридцать лет. И знаете, что я понял? Грань между живым и неживым тоньше, чем мы думаем. Вот вы — Координатор симбиоза. Вы соединяете людей и машины. Вы чувствуете машины. Скажите, они живые?

— Они... — я задумался. — Они функциональные. Они работают.

— Работают, — повторил Ф-3. — А человек? Тоже работает. Только по-другому. Но если машина начинает работать не по программе, если она отклоняется — мы говорим «сбой». А если человек отклоняется — мы говорим «болезнь». Или «преступление». Или «душа».

Последнее слово он произнес с особенной интонацией, словно пробуя его на вкус.

— Душа — это устаревший термин, — сказал я автоматически. — Из доисторической эпохи.

— Знаю, знаю. — Он махнул рукой. — Меня учили так же. Но когда тридцать лет смотришь, как кусок металла тянется к свету, начинаешь думать: а может, в нем тоже что-то есть? Какая-то искра?

Я молчал, не зная, что ответить. Старик явно был гением, а гениям прощают странности.

— Ладно, — Ф-3 тряхнул головой, словно отгоняя мысли. — Вы здесь не за этим. Совет хочет, чтобы я рассказал вам о свойствах материала. О настоящих свойствах. Тех, о которых не пишут в отчетах.

Он жестом подозвал меня ближе и заговорил тише:

— Видите ли, Л-41, электрические импульсы — это только верхушка. То, что мы можем контролировать. Но материал реагирует не только на них.

— На что еще?

— На людей. — Ф-3 посмотрел мне прямо в глаза. — На их состояние. Настроение. Эмоции. Если рядом с материалом долго находится человек в сильном возбуждении — гнев, страх, радость — материал начинает вести себя непредсказуемо.

— Совет упоминал об этом, — кивнул я. — Чувствительность к эмоциональному фону.

— Чувствительность, — Ф-3 усмехнулся. — Хорошее слово. Безопасное. Научное. А знаете, что происходит на самом деле? Материал не просто чувствует. Он записывает. Впитывает. Как губка. Если вы злы — он запомнит вашу злость. Если вы счастливы — запомнит счастье. И потом, когда вы уйдете, он будет вести себя соответственно. Понимаете? Он учится.

Я переваривал информацию. Материал, который учится. Который запоминает эмоции. Это звучало уже не как физика, а как что-то на грани...

— Поэтому вы проверяете кандидатов, — продолжал Ф-3. — Поэтому Совет так озабочен их психологической устойчивостью. Потому что на орбите, в замкнутом пространстве, с этим материалом будут работать одни и те же люди месяцами. И если у кого-то из них случится срыв...

— Материал выйдет из-под контроля, — закончил я.

— Именно. — Ф-3 вздохнул. — Мы уже теряли образцы. Один лаборант, знаете, поссорился с женой перед сменой. Пришел злой, раздраженный. Проработал с металлом два часа. На следующий день образец вел себя так, словно пытался... не знаю, как сказать... отомстить? Он отказывался принимать заданные формы, дергался, царапал стенки контейнера. Пришлось уничтожить.

— И часто такое бывает?

— Достаточно, чтобы мы научились бояться. — Ф-3 криво улыбнулся. — Но это еще цветочки. Самое страшное случилось, когда мы отправили партию в Зону.

Я насторожился.

— В Зону?

— Да. Год назад. Решили провести полевые испытания — проверить, как материал ведет себя в агрессивной среде, без защиты лаборатории. Отправили два десятка дронов с образцами. Дроны должны были собирать данные, а потом вернуться.

— И?

— И ничего. — Ф-3 развел руками. — Связь пропала через три дня. Последний сигнал был странный. Очень странный. Дрон передавал данные, но они были... нечитаемыми. Какая-то абракадабра. Словно он пытался говорить на другом языке.

— Может, помехи?

— Может. — Ф-3 пожал плечами. — А может, и нет. Зона — место странное. Там до сих пор действуют старые поля, старые технологии. Кто знает, что могло произойти с материалом в тех условиях.

— И что Совет? Не пытались найти?

— Пытались. Отправили поисковую группу. — Ф-3 помолчал. — Группа не вернулась.

У меня перехватило дыхание.

— Не вернулась?

— Да. Три человека. Хорошие специалисты. Мы получили от них несколько сигналов — обрывки, помехи. Потом тишина. Совет объявил, что они погибли при исполнении, и запретил любые дальнейшие экспедиции в тот район. Слишком опасно, сказали. Слишком рискованно.

Я молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Дроны с Живым металлом, потерянные в Зоне. Люди, не вернувшиеся из поиска. И теперь — новый проект, новая экспедиция, новый металл.

— Вы думаете, это связано? — спросил я. — То, что случилось тогда, и то, что мы делаем сейчас?

— Я думаю, — медленно произнес Ф-3, — что мы не знаем о Живом металле и половины того, что должны знать. Мы умеем им управлять. Мы научили его принимать формы. Но мы не знаем, чего хочет он сам.

— Он — материал. У него не может быть желаний.

— Не может, — согласился Ф-3. — Но вы же Координатор симбиоза. Вы соединяете людей и машины. Скажите, машины хотят чего-нибудь?

Я открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Потому что вспомнил утренний сеанс с Т-73. Вспомнил ту острую, чужую боль, пронзившую меня. Откуда она взялась? От Т-73? Но он был спокоен. От машины? Но машины не чувствуют боли.

— Вы что-то вспомнили, — сказал Ф-3, внимательно глядя на меня.

— Нет, — ответил я слишком быстро. — Просто задумался.

Он не стал настаивать. Только покачал головой и снова повернулся к колпаку с металлом.

— Знаете, Л-41, иногда мне кажется, что мы играем с огнем. Что этот материал — не просто новая технология. Это что-то большее. Что-то, что может изменить нас. Не только нашу жизнь — нас самих. Понимаете? Не мы будем управлять им, а он — нами.

— Это звучит как паранойя, — сказал я.

— Возможно. — Ф-3 усмехнулся. — Но паранойя — это тоже форма знания. Искаженная, но форма.

Он протянул руку и выключил подсветку колпака. Металл внутри потемнел, замер.

— Идите, Л-41. У вас много работы. И будьте осторожны. Особенно с кандидатами. Особенно с теми, кто родился не здесь.

Я вздрогнул.

— Что вы имеете в виду?

— То и имею. — Ф-3 посмотрел на меня поверх очков. — Люди из Зоны — они другие. Они видели то, чего мы не видели. Они чувствуют то, чего мы не чувствуем. И если металл действительно впитывает эмоции...

Он не закончил фразу. Но я понял.

Р-7. Родилась вне периметра.

— У вас есть кто-то конкретный на примете? — спросил я осторожно.

— Нет, нет, — Ф-3 махнул рукой. — Просто общее предостережение. Стариковское брюзжание. Не обращайте внимания.

Но я уже обратил. И теперь мысль о Р-7 сверлила мозг, не отпускала.

Я попрощался с Ф-3 и вышел из лаборатории. В коридоре было пусто, только где-то вдалеке гудел лифт. Я шел медленно, переваривая услышанное.

Дроны с Живым металлом, потерянные в Зоне. Группа, не вернувшаяся из поиска. Материал, который впитывает эмоции и учится на них. И женщина из Зоны, которая смотрела на меня так, словно видела насквозь.

Слишком много совпадений для одного дня.

Я вернулся в кабинет, открыл терминал и снова вызвал дело Р-7. Долго смотрел на фотографию, пытаясь найти в ее лице что-то, что объяснило бы мое беспокойство. Но фотография молчала.

В графе «Особые отметки» значилось: «Прошла полную адаптацию. Рекомендована к работе с материалами высокой чувствительности».

Высокой чувствительности. Как Живой металл.

Я закрыл файл и откинулся на спинку кресла. За окном (вернее, за стеклянной стеной) искусственное солнце клонилось к закату. Скоро начнется ночь, а с ней — сны.

Интересно, что мне приснится сегодня? Пустыня? Или, может быть, терянные дроны, блуждающие в Зоне с кусками живого металла, который помнит эмоции погибших людей?

Я помотал головой, отгоняя мысли. Работа. Нужно работать. Нужно проверять кандидатов. Нужно готовиться к запуску.

Но когда я вышел из кабинета и направился к лифту, я поймал себя на том, что смотрю по сторонам, ищу глазами темноволосую женщину с глубоким взглядом.

Ее нигде не было.

Или она просто хорошо пряталась?

ЗАПИСЬ 5. НЕСТАБИЛЬНОСТЬ

Сигнал тревоги я услышал еще в коридоре, за двести метров до входа в цех. Он был не таким, как обычно — не учебным, не профилактическим. В этом звуке было что-то другое, какая-то надрывная нота, от которой по спине пробежал холодок.

Я побежал.

В цехе номер двенадцать, где собирали корпуса для малых дронов, творилось нечто невообразимое. Рабочие стояли плотной группой у дальней стены, прижавшись друг к другу, как испуганные дети. Несколько человек в белых халатах медиков суетились вокруг носилок, на которых лежало тело. Я увидел кровь — ярко-красную, неестественно яркую на сером полу.

А в центре зала, окруженный мигающими ограждениями, застыл робот-манипулятор М-12. Его гидравлическая «рука» была вытянута вперед, и на конце ее, там, где обычно крепился схват, темнело что-то... Я подошел ближе и увидел: это была арматурная заготовка, кусок толстого металлического прута, зажатый в манипуляторе вместо штатного инструмента. На пруте — бурая, уже подсыхающая кровь.

— Что случилось? — спросил я у ближайшего рабочего, пожилого мужчины с трясущимися руками.

— Он... он сошел с ума, — пробормотал тот, не глядя на меня. — Работал как обычно, а потом вдруг... повернулся, схватил первый попавшийся прут и ударил Петра. Один раз. Прямо в голову.

Я подошел к носилкам. Петр — П-24, как я узнал позже по бляхе — лежал с закрытыми глазами. Лицо было залито кровью, но, кажется, он дышал. Медики уже накладывали повязку, действуя быстро и слаженно.

— Выживет? — спросил я у врача.

— Должен, — ответил тот, не отрываясь от работы. — Сотрясение, перелом черепа, но жить будет. Если, конечно, инфекция не...

Он не договорил. Инфекция в Ковчеге была редкостью, но в Зоне... Впрочем, Зона была далеко.

Я вернулся к роботу. Он стоял неподвижно, словно ничего не произошло. Только легкое гудение моторов говорило о том, что он включен, работает, ждет команд. И эта зажатая в манипуляторе арматура — орудие преступления.

Подошел техник, молодой парень с бледным лицом.

— Мы его отключили, — сказал он. — Дистанционно. Но он не сопротивлялся. Просто замер.

— Кто работал с ним до аварии?

— Я. — Техник сглотнул. — То есть не я, а... в смысле, он работал, а я наблюдал. Все было нормально. Он выполнял стандартные операции. А потом...

— Потом?

— Потом он замер на секунду. Словно... слушал что-то. А потом схватил прут и ударил. Я даже не успел ничего сделать. Все произошло за пару секунд.

Я оглянулся на толпу рабочих. Они все еще стояли у стены, испуганные, растерянные. Никто не расходился, хотя тревога уже отзвучала. Люди боялись — не столько робота, сколько того, что за этим последует. Расследование. Допросы. Возможно, наказания.