Музыка смелых

— Гироскопы полетели, — вмешалась Вера. Она говорила быстро, но чётко, как человек, который привык к инженерной точности. — Система ориентации. Он не может держать наведение. Качается. А без стабилизации такая оптика — просто дорогая стекляшка.

— В ЦУПе решили, что ремонт нерентабелен, — добавил Кречетов. — Проще новый запустить.

— А вы решили иначе, — Котин посмотрел на них обоих.

— Мы решили, что можем починить, — сказала Вера. — Удалённо. Без выхода в космос. Без сервисной миссии. Просто переписав протоколы управления.

Кречетов посмотрел на Котина с вызовом, словно ожидая, что журналист сейчас рассмеётся и уйдёт. Но Котин не рассмеялся. Он достал диктофон, положил на стол и нажал красную кнопку.

— Рассказывай всё. С самого начала.

История Кречетова, рассказанная в переговорной.

— Я пришёл в ЦУП в двадцать четвёртом. Молодой, горячий, с дипломом МАИ. Думал, буду управлять полётами, рассчитывать траектории, может, даже к Луне приложу руку. А меня посадили на телеметрию спутников ДЗЗ. Дистанционное зондирование Земли. Скука смертная, если честно. Сидишь, смотришь на графики, отмечаешь, что всё в норме. День за днём. Месяц за месяцем.

Но потом я втянулся. Знаешь, что такое спутник ДЗЗ? Это дистанционное зондирование Земли. Это глаз. Огромный, нечеловеческий глаз, который видит Землю такой, какая она есть. Без прикрас. Без политики. Без границ. Вот лес горит в Сибири — спутник видит каждый очаг. Вот нефтяное пятно в океане — видно, как оно растекается. Вот город строится — видно, как растут кварталы. Это... затягивает. Ты начинаешь чувствовать планету. Её дыхание. Её боль.

Я проработал в ЦУПе шесть лет. А потом началась реформа. Коммерциализация. Нам сказали: ребята, космос должен приносить деньги. Хотите зарабатывать — идите в частный сектор. И я пошёл.

Кречетов сделал глоток остывшего кофе и продолжил:

— «Ресурс-ПМ» номер четыре я знал лично. Вёл его телеметрию три года. Знал каждый его чих, каждый сбой, каждый каприз. Когда объявили, что его списывают из-за гироскопов, я понял: это мой шанс. Выкупил его за символическую цену — по сути, оплатил только оформление документов. И начал думать.

Проблема была в том, что гироскопы — это механика. Подшипники, маховики, смазка. В невесомости смазка со временем деградирует, подшипники изнашиваются, и гироскоп начинает «шуметь». Вибрация передаётся на корпус, спутник теряет ориентацию. Обычное решение — замена гироскопа. Невозможно без выхода в космос. А выходить к списанному спутнику никто не будет — дорого, сложно, бессмысленно.

— Но ты придумал другое, — Котин подался вперёд.

— Мы придумали, — Кречетов кивнул на Веру.

Вера снова заговорила. Голос у неё был звонкий, но без суеты — инженерная косточка чувствовалась в том, как она строила фразу:

— У спутника есть не только гироскопы. У него есть двигатели ориентации. Маленькие, слабые, на сжатом газе. Они предназначены для коррекции орбиты. Но если написать новый протокол управления, можно использовать их для подавления вибрации. В реальном времени. Гироскоп шумит — двигатель даёт микроимпульс в противофазе. Шум гасится. Спутник стабилизируется.

Котин присвистнул.

— Это реально?

— Теоретически — да, — ответил Кречетов. — Мы проверяли на симуляциях. Работает. Но есть одна загвоздка.

— Какая?

— Время. Спутник сейчас на низкой орбите. Это ниже рабочей орбиты. Он постепенно снижается и через три месяца войдёт в плотные слои атмосферы. Сгорит. У меня есть девяносто дней, чтобы удалённо загрузить новый протокол, откалибровать систему, поднять орбиту и сделать тот самый снимок.

— Какой снимок?

Кречетов улыбнулся. Улыбка у него была мальчишеская, почти озорная.