СТАЛЬ СЛЫШИТ ВСЕ.

Валерий Стрижов

СТАЛЬ СЛЫШИТ ВСЕ.

Глава

Пролог. Ночь перед затмением

Путивль, август 1185 года

В кузне стояла тишина — та, что гуще звона.

Мирослав сидел у стола, положив перед собой клинок. Сталь ещё не остыла от закатного солнца; она впитала его, как живая, и теперь глухо, почти неслышно дышала в ладонях мастера. За окном умирал август. Тяжёлые ветви яблонь клонились к земле, отягощённые плодами, но он не видел их. Он видел только лезвие и семь точильных камней, выложенных вдоль него в строгий ряд.

Камни лежали на старом плате — куске льняной ткани, которую когда-то вышивала жена. Узор был прост: семь звёзд, соединённых ломаной линией. Мирослав помнил, как она сидела у окна, склонив голову, и игла мелькала в её пальцах, а он смотрел и думал, что нет в мире большего покоя, чем этот. Теперь плат лежал под камнями, и нити, вышитые её рукой, почти истлели. Только звёзды ещё можно было различить — если знать, куда смотреть.

Он прикоснулся к первому камню — серебристому, с ртутным проблеском, — и положил его против острия. Меркурий. Планета слова, мысли, первого движения души. В детстве отец учил его: «Сначала научись говорить со сталью. Не руками — сердцем. Если сталь услышит тебя, она ответит». Мирослав тогда не понял. Теперь — понял.

Второй камень, багряный, ноздреватый, лёг ниже. Марс. Ярость. Защита. Третий — лунный, молочный, с голубоватым отливом, как замёрзшее молоко. Луна. Скорбь. Память. Четвёртый — золотой, тёплый на ощупь, будто хранивший полуденный жар. Солнце. Воля. Пятый — зелёный, как старая медь, с прожилками. Венера. Любовь. Шестой — синий в крапинку, глубокий, как августовское небо перед грозой. Юпитер. Власть. И наконец, седьмой — чёрный, без единой искры, гладкий, как замёрзшая смола. Сатурн. Время. Смерть. Предел.

Семь граней. Семь небес.

Он знал названия, но не произносил их вслух. Имена планет имеют власть, а власть — это яд для того, кто всего лишь точит сталь. Так говорил его дед, и дед его деда, и все мастера рода, чьи имена теперь помнил только он один. Род заточников уходил вглубь веков, как корни старого дуба, и Мирослав был последним, кто ещё держал в руках эти камни. После него — никого. Володарь не принял дара. Панкратий ещё слишком мал.

Он провёл пальцем по кромке лезвия, и та отозвалась тонким звоном, почти человеческим. Сталь была живой — не в переносном смысле, а в том, единственном, который знают только кузнецы. Металл дышит. У него есть память. Он помнит жар горна, воду закалки, прикосновение человеческих рук. Этот клинок Мирослав ковал двенадцать лет — с тех пор, как впервые увидел во сне схождение небес. Он знал: когда-нибудь этот меч понадобится. И теперь этот день настал.

За окном зашуршало. Ветра не было — только эта странная, живая тишина, в которой каждый звук становится пророчеством. Мирослав замер. Голос пришёл не снаружи — изнутри, из той части души, которая не умела лгать. Голос его старшего сына, Володаря, — ещё мальчика, но уже надломленного тревогой отца.

— Не делай этого. Прошу.

Мирослав закрыл глаза. Ему было пятнадцать, когда он впервые услышал голос стали. Двадцать — когда понял, что этот дар — не благословение, а бремя. Тридцать — когда узнал о предсказании: в год, когда звёзды сойдут с ума, мастер должен будет заточить семь граней на одном клинке. Если он ошибётся — мир рухнет. Не в переносном смысле. Не как метафора. Мир — всё, что есть: небо, земля, люди, память, время — схлопнется в точку, из которой никогда не вырвется свет.

Он проверил расчёты тысячу раз. Углы были точны до четверти градуса. Камни — те самые, что передавались из поколения в поколение. Астрономический час — сегодня, в ночь перед затмением. Всё совпадало. Всё было верно. Кроме одного: он должен был сделать это один. И те, кого он любил, — они заплатят за его точность.

— Не делай этого, — повторил голос Володаря. На этот раз ближе, словно мальчик стоял за дверью. — Ты говорил, что мастер не должен приносить жертв. Ты сам говорил.

Мирослав открыл глаза. Свеча на столе догорала, пламя вздрагивало, как раненая птица. Он хотел ответить: «Я должен». Хотел сказать: «Ради всех». Но слова застряли в горле — потому что любые слова были бы предательством. И того, кто просил, и того, кого он любил не меньше, — младшего, Панкратия, спящего сейчас в дальней горнице.

Он помнил день, когда понял, что Панкратий — особенный. Не старший, который кричал и требовал, а младший, который молча смотрел и всё понимал. Тот, кто мог бы стать великим заточником, если бы у него было время. Время. Вот что отнимает Сатурн. Вот что он должен был отдать — не свою жизнь, нет. Свою жизнь он отдал бы с лёгкостью. Но система требовала другого: тот, кто понесёт седьмой камень, должен остаться в живых. Навсегда.

Он выбрал Панкратия, потому что не выбрать было нельзя. И теперь этот выбор жёг его изнутри, как раскалённое железо.

— Отец...

Голос Володаря стал тише. Почти шёпот. Почти молитва. Мирослав почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он не вытирал её. Сталь видела его слёзы и впитывала их. Так было всегда: мастер отдаёт клинку часть себя. Но сегодня он должен был отдать не часть — всё.

Звёзды за окном начали сходить с ума.

Сначала едва заметно, будто кто-то толкнул небесную сферу плечом, и та покачнулась. Затем — быстрее, резче. Одна звезда сорвалась и полетела вниз, прочертив по чёрному шёлку беззвучный рубец. За ней — вторая. Третья. Они падали, как слёзы, как искры от молота, как души, которым не суждено вернуться. Мирослав смотрел, как рушится порядок, который он хранил всю жизнь, — и не отводил глаз.

Где-то далеко, в Новгороде, его учитель, старый Златомир, должно быть, тоже смотрел на небо и понимал: началось. Где-то в Киеве, в Суздале, в Чернигове — другие мастера, носившие в себе знание о гранях, замирали у окон и шептали молитвы. Но никто из них не мог помочь. Потому что клинок был один. И мастер — один.

Мирослав взял первый камень. Холодный, как прощение, которое никогда не наступит. Меркурий. Слово. Он должен был начать с него — потому что всё начинается со слова. Так было при сотворении мира, так будет и при его конце. Слово — это угол, под которым мысль входит в материю.

Он опустил камень на лезвие. Руки не дрожали. Дрожь была внутри — там, где сердце. Он знал, что если ошибётся сейчас, на первом же движении, — всё кончится. Не будет ни второго камня, ни седьмого. Только тьма.

Но угол был совершенен.

Сталь запела. Негромко, почти на границе слуха, — тот самый звук, который мастер слышит не ухом, а грудной костью. Звук правильной заточки: когда камень и металл понимают друг друга. Мирослав вёл руку медленно, плавно, не позволяя себе думать ни о чём, кроме угла. Десять градусов. Ровно. Столько, сколько нужно, чтобы слово стало плотью.

Перед его внутренним взором пронеслись образы: книга, которую он читал в детстве; первое слово, которое произнёс его сын; шёпот жены перед тем, как она ушла навсегда. Всё это входило в сталь, впечатывалось в неё, становилось её частью. Меркурий забирал память. Так было всегда: каждая грань требовала платы. За Слово — молчание. За Ярость — покой. За Скорбь — радость. За Любовь — одиночество. За Волю — подчинение. За Власть — служение. За Время — вечность, которая страшнее смерти.

Он закончил первую грань и отложил камень. Лезвие в этом месте засветилось — слабо, серебристо, как далёкая звезда. Одна грань готова. Осталось шесть.

За окном продолжали падать звёзды. Небо теперь напоминало решето, сквозь которое сочится тьма. Ветер поднялся — резкий, холодный, не августовский. Яблони заскрипели, роняя незрелые плоды. Где-то в деревне залаяли собаки, и лай этот был не обычным, а надрывным, воющим, словно псы чуяли то, чего не чуяли люди.

Мирослав взял второй камень. Марс. Багряный, тяжёлый, с запахом железа. Он знал: эта грань дастся труднее. Ярость всегда требует больше, чем мастер готов отдать. Но он должен был пройти через неё — потому что без ярости нет защиты, а без защиты не устоять перед тьмой.

Он начал точить. Угол изменился — теперь он был круче, жёстче. Сталь сопротивлялась. Камень скрежетал, высекал искры, и каждая искра была как маленькая молния. В голове зазвучали голоса — не Володаря, другие. Голоса предков, которые требовали остановиться. Голоса врагов, которые насмехались. Голос его собственной слабости, который нашёптывал: «Зачем? Мир всё равно рухнет. Ты не спасёшь никого».

Он продолжал. Пальцы онемели. Пот заливал глаза. Но угол держался — точно, как учил отец. И когда он закончил, клинок вспыхнул багряным — не злым, а тёплым, как кровь, которая бежит по жилам. Защита. Не убийство. Он точил не для войны — для того, чтобы кто-то когда-то смог защитить других.

Третья грань. Луна. Скорбь. Он взял молочный камень и замер. Это была самая опасная грань — потому что скорбь всегда рядом. Она ждала его в каждом углу этой кузни, в каждом воспоминании, в каждой вещи, к которой прикасалась жена. Её имя он не произносил вслух уже много лет — с тех пор, как она ушла. Ушла не по своей воле — болезнь забрала её быстро, за три дня, оставив его одного с двумя сыновьями и вечным чувством вины за то, что не успел сказать самого главного.

Он начал точить. Слёзы текли по лицу, но он не замечал их. Сталь принимала скорбь — впитывала её, как сухая земля впитывает дождь. Лунный свет лился в окно, смешиваясь со светом падающих звёзд, и в этом двойном сиянии лицо Мирослава казалось неживым — маской, вырезанной из старого дерева. Но внутри, под маской, шла работа. Он прощался. С ней. С собой. С жизнью, которая могла бы быть.

Когда он закончил, клинок засветился голубым — цветом надежды, которая приходит после скорби.

Четвёртая грань. Солнце. Воля. Золотой камень был тёплым, как хлеб из печи. Мирослав подержал его в ладони, прежде чем начать. Воля — это то, что отличает мастера от ремесленника. Не умение, не знание — готовность идти до конца. Он должен был доказать сейчас, что его воля сильнее страха.

Он точил, и перед глазами вставали картины будущего — того, которое он никогда не увидит. Он видел города, ещё не построенные, и людей, ещё не рождённых. Видел человека со шрамом на руке, который когда-нибудь возьмёт этот клинок в руки и завершит то, что начато сегодня. Видел девушку, которая будет стоять рядом с ним. Видел храм и священника, кропящего лезвие святой водой. Всё это было так далеко — и так близко.

— Я дойду, — прошептал он. — Я дойду.

Золотой свет залил кузню. Яблони за окном на мгновение перестали скрипеть.

Пятая грань. Венера. Любовь. Зелёный камень лёг в его ладонь, и Мирослав впервые за долгое время улыбнулся. Любовь была единственным, что он не боялся отдавать. Её у него было много — настолько, что хватило бы на тысячу клинков. Он думал о сыновьях. О Володаре, который сейчас, наверное, стоит на коленях в своей горнице и молится неведомым богам, чтобы отец одумался. О Панкратии, который спит и не знает, что завтра проснётся другим — тем, кто будет жить вечно. И о ней — о той, что ждёт его по ту сторону.

Он точил, и сталь звенела, как струна. Угол был мягче, плавнее — любовь не ломает, она обтекает, как вода. Когда он закончил, клинок засветился зелёным — цветом жизни, которая сильнее смерти.

Шестая грань. Юпитер. Власть. Синий камень с крапинками звёзд. Мирослав взял его с осторожностью — власть всегда была для него искушением. Он знал: если он допустит в сердце хоть каплю гордыни, клинок переломится. Власть — это не право, а служение. Тот, кто правит, должен быть рабом всех.

Он точил, опустив голову, как перед алтарём. Он отрекался от себя — от своего имени, от своего рода, от своей памяти. Всё, что он делал, он делал не ради славы. Ради них. Ради тех, кто придёт после.

Синий свет был холодным и чистым, как зимнее небо.

Остался последний камень.

Сатурн. Чёрный, безмолвный, как сама вечность. Мирослав взял его, и рука вдруг задрожала — впервые за всю ночь. Он посмотрел на дверь, ведущую в горницу, где спал Панкратий. Ему показалось, что он слышит дыхание сына — ровное, спокойное, доверчивое.

— Прости меня, — сказал он шёпотом. — Прости, мой мальчик.

Он начал точить седьмую грань. Угол был особенным — тринадцать градусов, число, которое пугало даже его. Тринадцать — это завершение, выход за пределы двенадцати месяцев, двенадцати колен, двенадцати врат. Там, за тринадцатым градусом, начинается то, что не имеет имени.

Сталь закричала. Настоящим, живым криком — как кричит человек, которого ведут на казнь. Мирослав чувствовал, как силы покидают его. Каждая секунда тянулась вечностью. Он видел, как Панкратий во сне касается рукой груди — туда, где завтра будет камень. Видел, как Володарь поднимается с колен и уходит в ночь, чтобы никогда не вернуться. Видел, как сам он падает у горна, седой и пустой, выполнивший свой долг.

И всё же он точил. Потому что не точить не мог.

Когда седьмая грань была закончена, клинок вспыхнул всеми цветами сразу — и погас, став просто сталью. Обычной с виду сталью, ничем не примечательной. Но Мирослав знал: теперь в ней спят семь небес. Теперь она готова.

За окном воцарилась тьма. Звёзды перестали падать. Затмение началось.

Мирослав опустил клинок на стол. Руки его были в крови — камень стёр кожу до мяса, но он не чувствовал боли. Он смотрел на небо, где луна медленно накрывала солнце, и молчал. Все слова были сказаны. Все грани — заточены.

Теперь оставалось только ждать. Ждать того, кто придёт через восемьсот лет и закончит начатое.

В двери тихо постучали.

— Войди, — сказал Мирослав, не оборачиваясь.

Дверь отворилась, и на пороге встал Володарь. Его глаза были сухими, но в них стояло то, что страшнее слёз.

— Ты сделал это, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Сделал.

— Ты выбрал его.

Мирослав повернулся к сыну. Володарь вырос за эту ночь. Перед ним стоял не мальчик — муж, раненый в самое сердце.

— Я выбрал мир, — сказал Мирослав. — А это значит — я выбрал вас обоих. Просто по-разному.

Володарь ничего не ответил. Он подошёл к столу, взял клинок — тот самый, который только что впитал семь граней, — и посмотрел на своё отражение в лезвии. Отражение было искажённым, как в кривом зеркале.

— Я никогда не прощу тебя, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Но я запомню. Всё, что ты сделал. И когда-нибудь тот, кто придёт за клинком, — он узнает правду. Правду о том, чего стоит это лезвие.

Мирослав кивнул. Он не боялся правды. Правда — это тоже грань, только её не заточить никаким камнем.

Володарь вышел в ночь, и дверь за ним закрылась.

Мирослав остался один. Он сидел и смотрел, как умирает свет, и ждал рассвета. Рассвет должен был наступить — теперь он знал это точно. Потому что сталь слышит всё. И иногда — отвечает.

Глава 1. Нож в витрине

Москва, наши дни

Арсений не верил в судьбу — он верил в закалку.

Двадцать лет он держал в руках сталь, которая помнила руки других мастеров, и возвращал ей форму. Клинки, извлечённые из земли, проржавевшие, с выщербленными лезвиями, лечились под его пальцами. Он знал: если соблюсти угол, выдержать температуру, не спешить — металл отзовётся. Иногда ему казалось, что сталь дышит. Но об этом он не говорил никому.

Его мастерская располагалась в полуподвале старого дома на Пречистенке — три окна-бойницы, выходившие на тротуар, вечный запах масла и металлической пыли, верстак, застеленный вытертой кожей. Здесь он проводил больше времени, чем где бы то ни было. Здесь было тихо. Тишина, в отличие от людей, никогда не требовала объяснений.

В то утро он проснулся рано, ещё до того, как солнце перевалило через крыши. Сон был странный — обрывчатый, неудобный, как старая одежда с чужого плеча. Ему снилась ночь, горн, и человек, склонившийся над лезвием. Человек точил сталь — и плакал. Слёзы падали на раскалённый металл и испарялись с коротким змеиным шипением. Арсений проснулся с ощущением, что слышал звук — тот самый, на грани слуха. Но в комнате было тихо. Только старый холодильник гудел за стеной.

Он полежал немного, глядя в потолок, потом встал, умылся ледяной водой, сварил кофе. Суббота. Можно было никуда не спешить. Но что-то тянуло его на воздух — неясное, глухое беспокойство, какое бывает у металла перед закалкой, когда температура вот-вот перейдёт критическую точку. Арсений накинул куртку и вышел.

Измайловский вернисаж по субботам жил своей отдельной жизнью. Здесь торговали всем: довоенным фарфором, монетами с двуглавыми орлами, патефонами, которые ещё помнили голос Утёсова, иконками в потемневших окладах, солдатскими касками, значками, открытками, книгами с ятями. Пахло пылью, старым деревом, самоварной медью и чужим временем. Арсений брёл между рядами, не высматривая ничего конкретного, — просто позволял глазам скользить по прилавкам.

Он любил старые вещи. Не как коллекционер — как реставратор, знающий цену времени. Каждая царапина, каждая трещина была для него не изъяном, а свидетельством. Вещи помнили тех, кто держал их в руках, и Арсений иногда думал, что его работа — не просто возвращать форму, а продлевать эту память.

У крайнего ряда, где продавали откровенный хлам, он заметил лавку. Небольшую, зажатую между развалом пластинок и лотком с самодельными украшениями. Витрина была запылённой, но за стеклом лежало нечто, заставившее его остановиться.

Нож.

Он лежал на выцветшем бархате, как экспонат, которому не место среди прочей утвари. Узкое лезвие, длиной в ладонь, без единого пятнышка ржавчины — странно для металла, явно пролежавшего в земле не одно десятилетие. Рукоять тёмного дерева, обмотанная кожаным шнуром, — но не грубо, а с той тщательностью, которая выдаёт руку мастера. Навершие отсутствовало, и сквозь скол просвечивал хвостовик — неровный, будто обломанный в спешке.

Арсений вошёл.

В лавке пахло воском и ладаном. Свет едва пробивался сквозь пыльное окно, и по углам клубился полумрак. За прилавком сидел старик с лицом, напоминавшим старую фреску, — стёртым, но сохранившим следы прежней яркости. Он поднял глаза на Арсения и улыбнулся — не заискивающе, не равнодушно, а с тихим, почти родственным узнаванием.

— Покажите нож, — сказал Арсений.

Старик не шевельнулся. Его взгляд скользнул с лица посетителя на его руки и задержался на пальцах — в мелких шрамах, с вечной темнотой под ногтями от металлической пыли.

— Вы же понимаете, что этот предмет не для коллекции?

— Я реставратор.

— Я знаю.

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы воздух в лавке изменился. Арсений почувствовал это раньше, чем осознал: здесь только что произошло что-то важное. Что-то, ради чего он, сам того не ведая, пришёл.

Старик достал нож и положил на прилавок. Ткани под ним не оказалось — только голое дерево. И в тот миг, когда сталь коснулась столешницы, Арсений услышал звук. Не звон — стон. Тихий, на границе слуха, вибрация, которая прошла через дерево, через его ладони, в грудь.

Он взял клинок. Лезвие было холодным — не так, как бывает холоден металл, а иначе. Так остывает земля на глубине, куда никогда не попадает солнце.

— Откуда он?

— Из земли, — старик помедлил, — под Путивлем. Там, где раньше было городище. Говорят, на месте древней кузни.

Путивль. Слово отозвалось в памяти чем-то смутным — школьный курс, «Слово о полку Игореве», плач Ярославны на городской стене. Арсений провёл подушечкой пальца вдоль обуха. Шероховатость. Насечка. Он поднёс нож ближе к свету и различил узор — не орнамент, не украшение, а какие-то углы, выбитые с математической точностью. Три параллельные линии под наклоном. Десять градусов — он определил на глаз, привыкший мерить наклоны.

— Вы ведь знаете легенду о семи заточниках? — спросил старик.

— Не знаю.

— Узнаете.

— Сколько он стоит?

Старик улыбнулся снова — той же странной, почти печальной улыбкой.

— Для вас — сколько не жалко.

Арсений вынул бумажник. Три тысячи — всё, что было. Он положил купюры на прилавок. Старик не притронулся к ним. Он смотрел на нож.

— Будьте осторожны, — сказал он тихо. — Эта сталь помнит. А помнящая сталь иногда говорит.

Больше он не произнёс ни слова. Арсений вышел из лавки, и странное дело — лезвие, минуту назад ледяное, теперь грело ладонь. Как будто узнало хозяина.

До дома он добрался к полудню. Солнце стояло высоко, но в мастерской, как всегда, царил полумрак — окна-бойницы не пропускали много света. Арсений зажёг лампу над верстаком, достал нож и положил перед собой. Теперь, при ярком свете, он мог разглядеть его как следует.

Лезвие было старым. Не антикварным, не музейным — древним. Такую сталь он не встречал ни разу. Состав казался почти невозможным: железо было чистым, без примесей, но при этом твёрдым — настолько, что напильник не брал его. Под лупой насечки на обухе оказались не просто линиями — это были буквы. Или символы. Глаголица? Нет, что-то иное. Один из знаков — круг, перечёркнутый тремя лучами, — он где-то уже видел. Кажется, в книге по древнерусской металлопластике.

Он отложил лупу, потёр переносицу. В висках начинало пульсировать — то ли от духоты, то ли от напряжения. Нож требовал заточки. Не той, бытовой, которую он делал сотни раз, а иной — будто лезвие знало свою форму и просило лишь вернуть её. Арсений чувствовал это кожей, руками, тем странным чутьём, которое реставраторы называют «слышать вещь».

Он выбрал камень. Мелкозернистый, водный, японский — для тонкой доводки. Опустил клинок под привычным углом.

И едва сталь коснулась абразива, свет в мастерской мигнул.

Перед глазами, как от сильного удара, вспыхнула картина: ночь, пламя горна, и человек, склонившийся над этим самым лезвием. Он точил его — и плакал. Слёзы падали на раскалённый металл и шипели, испаряясь. Человек поднял голову, и Арсений увидел его лицо: измождённое, с глубокими тенями у глаз, с выражением такой муки, какой он не видел ни разу в жизни. Губы человека шевельнулись, и голос — не ухом, нутром — прозвучал в голове Арсения:

— Первая грань — Слово. Если ошибешься в угле, он отнимет у тебя речь.

Видение длилось секунду. Лампа загорелась ровно. В мастерской ничего не изменилось. Но руки дрожали, а нож в пальцах — ещё секунду назад тусклый — теперь блестел, как новое зеркало. И на лезвии, там, где прошёлся камень, проступила тонкая линия — ровная, под углом ровно в десять градусов, будто вытравленная кислотой.

Арсений отложил нож. Сердце колотилось где-то в горле. Он не верил в судьбу. Он верил в закалку. Но сталь, которую он держал сейчас, — эта сталь только что заговорила.

Остаток дня он провёл как в тумане. Попытался работать — не вышло. Руки не слушались, мысли возвращались к старику, к ножу, к странному символу на обухе. К вечеру он не выдержал, сел за компьютер и вбил в поиск: «круг с тремя лучами древнерусский символ». Среди ссылок на форумы реконструкторов мелькнула статья из научного сборника: «Солярные знаки в металлопластике домонгольской Руси». Он открыл её — и замер. Тот самый символ. Подпись гласила: «Знак, ассоциируемый с культом Меркурия-Велеса. Обнаружен на клинках из раскопок под Путивлем. Предположительно — метка мастера-заточника».

Меркурий-Велес. Семь заточников. Старик знал больше, чем сказал.

Арсений откинулся на спинку стула. За окном сгущались сумерки. Надо было ехать в библиотеку — искать более серьёзные источники. Исторический музей, Ленинка, может, частные архивы. И ещё — разыскать этого старика. Расспросить его. Но что-то подсказывало: лавки на вернисаже он больше не найдёт.

На следующее утро он позвонил на работу, сказался больным и поехал в Историческую библиотеку.

Читальный зал был почти пуст — воскресенье, да и час ранний. Арсений заказал несколько книг по древнерусскому оружейному делу и сел у окна. Через полчаса он уже знал, что Путивль в домонгольский период был крупным центром кузнечного ремесла; что там существовала особая школа заточников; что в летописях сохранились глухие упоминания о неких «семи клинках небесных», но без подробностей.