Нечистые помыслы

Я открыла рот и закрыла его. Он был прав. Чёртов грифон был прав, и от этого хотелось то ли смеяться, то ли запустить в него подушкой. Я выбрала смех — истерический, нервный, на грани слёз.

— Ладно, — выдохнула я, отсмеявшись. — Ладно. Спасибо за розыгрыш. Очень смешно. А теперь, раз я не в психушке, я, пожалуй, пойду домой. У меня там диссертация, которую я, как выяснилось, не могу написать. Нужно исправлять.

Я попыталась встать, но ноги не слушались. Пруэль наблюдал за моими жалкими потугами с видом человека, который смотрит, как котёнок силится выкарабкаться из коробки.

А в следующую секунду дверь открылась. В палату заглянула светловолосая девушка — одной рукой она придерживала челюсть, замотанную бинтом, а второй энергично жестикулировала. Даже с этой дурацкой повязкой, она выглядела потрясающе. Серьёзно, её подтянутая фигура и рельефные мышцы впечатляли и возвращали в трезвую реальность мгновенно. На её фоне я совершенно точно осознала собственную бездарность и беспомощность.

Я дёрнулась, чтобы всё-таки подняться, но правая рука отозвалась такой дикой болью, что я с выдохом рухнула обратно на подушку. Растяжение. Или трещина. Или что-то похуже — я не могла знать. Я не была врачом, я была историком, который только что спорил с грифоном о Шекспире.

— О, ты... очнулась и перестала кричать, — произнесла она, и каждое слово давалось ей с явным трудом. — Я Аривана. Не бойся. Ты в лазарете, а не в психушке. Хотя я бы на твоём месте проверялась каждые полгода.

Я уставилась на неё. Она говорила так, будто мы встретились в очереди за латте, а не в лазарете с мифическим существом на моей кровати.

— Твоя челюсть... — начала я.

— Тренировка, — отмахнулась она. — Скоро буду смеяться, а пока мне больно даже улыбаться, так что давай без шуток. Я просто зашла сказать, что ты в порядке. Ну, почти. Рука растянута, но лекарь сказал — заживёт. Он сейчас подойдёт.

— Лекарь? — переспросила я. Если это какой-нибудь семнадцатый век, то происходящее приобретает хоть какой-то здравый смысл.

— Ну да. Ты думала, мы тут сами по себе выживаем? У нас есть лекарь. И лазарет. И завтрак, кстати, тоже есть. Кормушка открывается в семь, но завтрак ты уже давно пропустила, так что тебе принесут еду сюда.

Я смотрела на неё, пытаясь осознать хотя бы половину услышанного. Девушка не выглядела испуганной. Она вела себя как опытная наставница, которая выполняет привычную работу — вводит в курс дела новенькую, ошалело замершую с грифоном у кровати.

— А ты... — я замялась. — Ты тоже видишь его?

Аривана перевела взгляд на Пруэля и кивнула, на всякий случай отодвигаясь от кровати чуть дальше.

— Он сидит здесь с тех пор, как тебя принесли. Никого не подпускал. Ни лекарей, ни... — она осеклась. — В общем, он тебя охранял. Это точно.

Я посмотрела на Пруэля. Он всё так же вылизывал лапу, но уже с гораздо большим энтузиазмом.

«Ты охранял меня?» — спросила я мысленно.

«Я не охранял, — ответил он, не отрываясь от шерсти. — Я ждал. Охранять было не от кого. Но некоторые личности заходили слишком часто, и я решил, что тебе нужен покой».

«Какие личности?». Потому что, судя по всему, у меня их много.

«Неважно. Поправляйся. Потом узнаешь».

Я снова уставилась на Пруэля — на его золотые глаза, на перья цвета грозового неба, на когти, которые он методично чистил, будто в комнате не происходило ничего из ряда вон выходящего. Маленький. Размером с кота. А ведь грифоны в мифах всегда были огромными — с львиным телом и орлиными крыльями. Я сама сотни раз читала об этом в первоисточниках, которые цитировала в своей многострадальной диссертации.

— Почему он такой мелкий? — спросила я, не отрывая от него глаз. — В легендах они размером с лошадь. А этот... он что, недокормленный?

Аривана подавилась смешком и тут же схватилась за челюсть.

— Не смеши меня, мне больно, — простонала она сквозь бинт. — Я понятия не имею, почему он такой. Грифоны очень огромные, да. Здесь она огромнее лошади. Я видела их в боевой форме. Это... внушает. А этот сидит тут с тех пор, как тебя принесли, и я, честно говоря, вообще не понимаю, что происходит.

«Я не недокормленный, — раздалось у меня в голове с явным оттенком оскорблённого достоинства. — Мой размер зависит от твоей силы. Ты пока что слаба, поэтому я мал. Когда ты станешь сильнее, я вырасту».

— Он говорит, что его размер зависит от моей силы, — перевела я её слова вслух. — Я слабая, поэтому он мелкий.

Аривана уставилась на меня. Потом на Пруэля. Потом снова на меня.

— То есть... если ты станешь сильнее, он вырастет? — медленно, с расстановкой произнесла она.

— Похоже на то.

Она помолчала, переваривая информацию. Так же, как и я. Потом глубоко вздохнула и произнесла с таким видом, будто принимала самое важное решение в своей жизни:

— Я не знаю, пугает меня это или восхищает. Наверное, и то, и другое. Но если он действительно привязан к тебе, а не к кому-то ещё... это ведь означает, что ты — Консорт? Только истинные Буревестники имеют грифона. Но у тебя нет пары. Никто не говорил, что у тебя есть пара. И грифон сидит здесь. Один. Это... — она замолчала, подбирая слово, — странно. Очень странно.

— Она со мной в Консорте, идиотка, — раздался от двери хлёсткий, сочащийся ядом голос.

Что еще за слово? Латынь?

Ривэл. Я сжала зубы и заставила себя посмотреть на этого озлобленного придурка, который с первой минуты нашей встречи в лифте вёл себя так, будто я испортила ему жизнь одним своим существованием. Ему, как и мне, явно не доставляло удовольствия происходящее.

Он подошёл к моей кровати с таким видом, будто само мироздание должно было благодарить его за этот визит. Но Пруэль резко расправил крылья, как коршун, и издал оглушительный, яростный вопль. Ривэл мгновенно отпрянул от койки. Аривана устояла, мёртвой хваткой вцепившись в деревянные перила, а я просто застыла, уставившись на своего мелкого защитника, как будто этот оглушительный звук издала я сама.

«Почему ты кричишь?» — спросила я. Честное слово, мы будто поменялись ролями в этом сумасшедшем доме.

«Не тебе же одной разминать голосовые связки. Его помыслы не так чисты, — Пруэль говорил уже не так скучающе, а напротив — угрожающе рычал. — Я защищаю тебя, Ребекка. Мальчишка не так прост, как кажется».

Но пока Ривэл приходил в себя, а Аривана нервно поглядывала на грифона, в палату зашли мои родители. Следом за ними — мужчина в белом лекарском мундире и уже знакомые мне Найл и Эрн. Тот самый здоровяк, о каменное лицо которого я едва не сломала руку. Вибратор Хотелось провалиться сквозь землю от новой волны захлестнувшего стыда.

Отец рванул ко мне со всех ног. Одет он был странно, будто только что спрыгнул с лошади, которая неслась сломя голову прямо с поля боя.

— Папа, рыцарем в моих галлюцинациях ты ещё не был, — я подавила нервный смешок, глядя на его слезящиеся глаза.

Страх, который я всё это время скрывала за жалкой иронией, окончательно подобрался к горлу, сжимая его невидимыми руками. Стало душно и тяжело.

— Ребекка — отец осекся, глядя на мои руки, зафиксированные ремнями, которые я в панике даже не сразу заметила. — Развяжите уже мою дочь, ради всего святого! Она не сумасшедшая!

Жевалки на его скулах быстро заходили, от чего стало ещё больше не по себе. Никогда за всю свою жизнь я не видела отца таким злым и оскорблённым.

Мужчина в белом — я успела разглядеть короткий жилет поверх рубахи с закатанными рукавами, кожаные штаны и множество маленьких бутылочек на поясе — в два быстрых шага приблизился к койке и принялся развязывать ремни. При этом он косился на Пруэля с выражением, которое я не могла расшифровать: не то опаска, не то профессиональное любопытство. О грифоне он не сказал ни слова.

— Мы зафиксировали Ребекку не потому, что она безумна, полковник Индермойд, — произнёс лекарь спокойно, бросая на меня оценивающий взгляд. — А лишь для её собственной безопасности. Когда человек просыпается в незнакомом месте и видит неожиданное, он может навредить себе. Мы просто подстраховались.

Я оценила его тактичность. «Неожиданное» — это мягко сказано. Теперь у меня есть пережитый опыт, о котором в приличных кругах вообще не распространяются.

— Папа, я в порядке, — сказала я, хотя это было бесконечно далеко от правды. — Если не считать того, что я совершенно не в порядке из-за всего, что на меня свалилось. Пожалуйста, объясни, что я здесь делаю. И что вы с мамой здесь делаете?

Отец открыл рот, но не успел произнести ни слова. Дверь распахнулась снова, и в палату вошли ещё двое. Первый — высокий мужчина с военной выправкой в тёмном мундире. Второй — женщина, от одного вида которой у меня внутри всё похолодело. Высокая, прямая, с серебряными волосами, собранными в тугой узел. Она двигалась медленно, но воздух вокруг неё осязаемо дрожал.

Все, включая отца, выпрямились и склонили головы, прижав правую руку к плечу. Даже мне невольно захотелось повторить эти жесты за ними.

— Генералиссимус, — произнёс отец, и я услышала, как дрогнул его обычно стальной голос.

— Полковник Доррайд, — кивнула она ему и перевела взгляд на меня. — Рада видеть, что вы очнулись, Ребекка. Я Эрна Эрнайн. А это — советник Торвальд, отец Ривэла.

Мужчина, вошедший с ней, коротко кивнул. У него было такое же холодное, словно высеченное из гранита лицо, как у сына, но в глазах читалось что-то ещё. Оценка? Он тоже покосился на Пруэля, однако оставил свои мысли при себе. Генералиссимус тоже задержала взгляд на грифоне чуть дольше, чем следовало, но комментировать его размеры не стала.

— Мы здесь, чтобы прояснить ситуацию, — произнесла Эрна, и её тон прозвучал так, будто она объявляла приговор, не подлежащий обжалованию. — Вы находитесь в Каменной Короне, форт Монтэу. Это тренировочная база Лиги. И вы, Ребекка, — Консорт.

Я моргнула. Слово было колючим, оно повисло в лазарете, как непонятный запах, происхождение которого ты не можешь определить.

— Я не знаю, что это значит эта ваша латынь, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно ровно для человека, который только что орал на мифическую недоптицу, а до этого — швырялся интимными игрушками в незнакомцев.

— Узнаете, — отрезала Эрнайн. — Консорт — это человек, ментально соединенный с грифоном. Таких, как вы, единицы. Эта связь древняя, зародившаяся вместе с этим миром. Вы должны были узнать о ней в день своего совершеннолетия, когда магия пробуждается в полную силу. Но ваши родители нарушили Кодекс.

Она сделала паузу, и я почувствовала, как по позвоночнику медленно пополз холод.

— Они обратились к Целителям Лунных Фаз, — продолжила Эрна. — Попросили стереть ваше рождение из форта Монтэу. Это запретный ритуал, и он был выполнен по всем правилам — с их добровольного согласия. Вы должны были узнать обо всём много лет назад. Должны были расти здесь, тренироваться среди своих. Но ваши родители предпочли спрятать вас в человеческом мире.

Я хотела что-то сказать — возразить, закричать, потребовать объяснений от безмолвно стоявшего отца, — но не успела. Потому что в этот самый момент в моей голове что-то изменилось. Не резко, не как удар — медленно, тягуче. Будто кто-то осторожно, палец за пальцем, разжимал невидимый кулак, в котором всё это время была пленена моя настоящая память.

Сначала — размытое пятно, как старое, выцветшее фото, которое достали из архива и пытаются рассмотреть на свету. Две фигуры склонились друг к другу. Я напрягла внутреннее зрение и вдруг узнала их. Мама. Отец. Моложе, чем сейчас, — у мамы еще не было этих серебряных нитей в волосах, у отца — глубоких морщин вокруг глаз. Они сидели за столом в комнате, которую я никогда не видела, и о чем-то спорили. Я не слышала слов, но отчетливо ловила их интонацию — тревога, сомнение, тяжелая решимость. Как будто они принимали решение, которое давалось им с огромным трудом, но которое они считали единственно верным.

А потом картинка сменилась — резче, яснее, будто кто-то до упора крутанул колесико настройки. Я увидела себя. Совсем маленькую, завёрнутую в плотное одеяло. Крошечные пальчики судорожно сжимались в кулачки. Меня держали на руках, а потом передавали кому-то — я не знала, кому, не знала, куда, — но я поняла главное: меня увозили. Меня скрывали. Меня увозили из этого мира.

Я вцепилась пальцами в край кровати — костяшки побелели. Смотрела перед собой, но видела не стены лазарета. Я видела родителей. Тех, кто сделал это со мной. Тех, кто годами глядел мне в лицо, слушал мои жалобы на голоса, на мигрени, на страх сойти с ума — и молчал. Просто молчал.

— Вы всё это время молчали, — прошептала я. Мой голос предательски дрогнул, но я не дала ему сорваться. — Вы просто сделали меня ненастоящей.

В ту же секунду картинки в голове рассеялись. Я снова оказалась в лазарете — с забинтованной рукой, с грифоном у моих ног и с целой толпой людей, которая смотрела на меня так, будто я вот-вот взорвусь.

И я взорвалась.

— Он показывает мне это! — я ткнула пальцем в Пруэля, который сидел всё с тем же невозмутимым видом и методично чистил перья. — Он залез ко мне в голову и показывает, как вы меня прячете! Как заворачиваете в сраное одеяло, как в долбаном сериале и увозите! Вы все вещаете о какой-то Лиге и Консорте, о вашей гребаной системе, а я даже не догадывалась, что этот мир существует! Я три года считала себя неизлечимо больной, а вы просто взяли и вышвырнули меня из моей собственной жизни.

Я судорожно перевела дыхание и обвела диким взглядом палату. Аривана смотрела на меня во все глаза, напрочь забыв о своей травмированной челюсти. Найл потрясенно прошептал что-то вроде «он что, транслирует ей память?», но я не была уверена — в ушах слишком сильно шумело. Ривэл больше не ухмылялся. Его лицо окаменело, он сверлил Пруэля таким взглядом, будто впервые в жизни увидел настоящего монстра. Лекарь так и замер с развязанным ремнём в руке. Отец виновато опустил голову. Мама зажмурилась, не в силах смотреть на меня. А Эрна — единственная, кто даже не шелохнулся, — разглядывала меня с тем же непроницаемым лицом, что и минуту назад.

— Он не просто говорит с тобой, — произнесла Аривана, и её голос прозвучал глухо из-под плотного бинта. — Он показывает тебе картинки? Прямо в сознании? Я слышала, что древние грифоны из первых династий так умели, но этого не бывает. Не сейчас. И точно не с ним.

— Однако это происходит, — отрезала Эрна, даже не повернув головы.

Советник Торвальд подался вперёд, и я заметила, как его длинные пальцы с силой сжались на спинке стула.

— Трансляция образов без объявленной пары невозможна! — в его голосе слышалось не столько изумление, сколько возмущение. Будто Пруэль только что демонстративно нарушил Кодекс, за который сам советник отвечал головой перед Короной.

— Значит, возможна, — спокойно произнёс лекарь, и все взгляды в лазарете тут же обратились к нему.

Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и разглядывал Пруэля всё с тем же профессиональным азартом.

— Я читал об этом в закрытых архивах. Истинная магия разума. Ею владели только старейшие из грифонов — те, что жили ещё до Великого раскола. Если этот малец способен на подобное, то он не просто древний. Он из поколения Первых.

Пруэль, до этого момента уже откровенно дремавший, лениво приоткрыл один золотой глаз. Он окинул лекаря снисходительным взглядом, в котором отчетливо читалось:

«Ну наконец-то хоть кто-то в этом курятнике обладает зачатками разума».

Я судорожно перевела дыхание и посмотрела прямо на Генералиссимуса.

— И что теперь? Меня запрут в местную тюрьму за то, что я ничего не знала? Или сразу казнят, чтобы не возиться с бумажками?

Эрна выдержала мой выпад. Ни один мускул на её волевом лице не дрогнул. Когда она заговорила, её тон оставался ровным, но в нём прорезалась та самая абсолютная сталь, от которой у присутствующих мужчин невольно выпрямлялись спины.

— Вас никто не посадит в тюрьму, Ребекка. Вы — не преступница. Вы — жертва. А вот ваши родители совершили тяжкое преступление против Короны. Утаивание Консорта — это наравне с изменой, которая карается по всей строгости закона. Каждый Консорт — это элита, обязанная защищать рубежи. Спрятав вас в другом месте, они лишили Каменную Корону воина. А вас саму — знаний, подготовки и вашей настоящей жизни. За это полагается трибунал.

— Я готова ответить, — глухо отозвалась мама, так и не открывая глаз.

— Мы готовы ответить, — надтреснутым голосом добавил отец, низко опуская голову.

Я перевела взгляд на отца. Он стоял рядом с мамой — плечом к плечу, как и всегда. Они не пытались оправдываться или молить о прощении. Просто принимали вердикт Эрны вместе. Точно так же, как встречали любые удары в своей жизни. И это их нерушимое «мы» ударило меня под дых сильнее, чем любые слова. Оно означало, что они действительно пошли на это вдвоём. Это было их осознанное, общее решение. Никто из них не пытался спастись за счёт другого.

Я смотрела на них и не понимала, что чувствую. Злость всё ещё клокотала внутри, но к ней примешивалось горькое отчаяние, которому я не могла подобрать названия. Чтобы не сорваться, я просто отвернулась к стене. Впилась взглядом в серый камень и ждала, пока глаза перестанет щипать от подступающих слёз.

Эрна выдержала тяжёлую паузу, давая моему молчанию осесть в воздухе лазарета, и продолжила:

— До суда вы будете тренироваться, как и положено Консорту. А что касается этого грифона — она бросила короткий взгляд на Пруэля, который снова принялся меланхолично вылизывать лапу. — Мы не знаем, почему он здесь и в таком виде. Это нарушение всех вековых устоев. Возможно, нам придётся вызвать Старейшину.

— Старейшину? — переспросила Аривана. Она не выкрикнула это — скорее испуганно выдохнула, будто само слово обожгло ей губы.

— Старейшину, — подтвердила Эрна, даже не обернувшись. — Но это позже. А сейчас у вас есть ночь, чтобы переварить всё услышанное. Завтра в восемь утра начнутся тренировки. И поверьте, Ребекка: это будет самая простая часть вашей новой жизни.

Генералиссимус на секунду замолчала, словно взвешивая следующее предложение, и добавила:

— И ещё одно. У каждого Консорта есть пара — Буревестник, с которым вы соединены через грифона. Ваша пара — Ривэл Торвальд.

Я медленно повернула голову. Нашла взглядом Ривэла. Он стоял, небрежно скрестив руки на груди, и смотрел на меня в упор. Почти так же, как в эдинбургском лифте. Вот только теперь в его серых глазах заплясало что-то новое — холодное, торжествующее удовлетворение. Как будто он изначально знал, что так будет, и теперь откровенно наслаждался моментом моего сокрушительного падения.

Значит, это действительно правда.

Нет.

Только не этот высокомерный ублюдок.

— Что? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Он? Вы сейчас серьёзно?

Да какого хрена я вообще должна быть чьей-то?

— Система не ошибается, — отрезала Эрнайн. — Ваша связь была предсказана задолго до вашего возвращения. Ривэл — ваш парный Буревестник. Привыкайте.

Но почему никто из моих родителей не возражает и не пытается меня защитить? Мы же не в средневековье, чтобы за нас решали, выбирая пару для достойного будущего.

И тут в моей голове раздался голос Пруэля:

«Нет. Не с ним. Они перепутали. Не он твоя пара».

Опустим на секунду мое ужасно шоковое состояние от всего происходящего, но, ради всего святого, — я искренне рада этому. И, возвращаясь к шоковому состоянию, — я все еще не рада ничему.

— Он говорит, что они перепутали, — сказала я вслух. — Что Ривэл — не моя пара.

Ривэл фыркнул.

— Этот мелкий грифон не может решать за предсказателя. Это какая-то ошибка.

Прямо как Нострадамус.

Советник Торвальд переводил взгляд с Пруэля на сына и обратно. На его лбу выступила испарина. Он явно пытался совместить в голове два факта: грифон древний и грифон отверг его сына. Кажется, второй факт беспокоил его больше.

— Пруэль не ошибается, — возразила я. — Он сказал: не с тобой.

— А кто тогда? — резко спросила Эрна.

Пруэль медленно поднял голову и посмотрел на одного-единственного человека в этой комнате. Он не произнёс ни слова — просто поднял крыло и указал им на темноволосого здоровяка, того самого, что поймал мой вибратор на парковке.

На секунду мне показалось, что я снова теряю сознание. Только не он.

Все как один уставились на него. Эрн стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Ни удивления, ни радости, ни разочарования.

Ривэл ничего не сказал. Просто взял с прикроватного столика маленький стеклянный флакон — кажется, из-под настойки, которую оставил лекарь, — и начал вертеть его в пальцах. Медленно. Очень медленно. Я смотрела на этот флакон, потому что смотреть ему в лицо не хотелось. Он ничего не разбил, не швырнул в стену. Просто поставил обратно — на полсантиметра левее, чем он стоял. И вышел. И вот этот переставленный флакон пугал меня больше, чем если бы он перевернул стол.

Я перевела дыхание и, сама не заметив, как придвинулась ближе к Пруэлю. Он всё ещё сидел у моих ног — тёплый, живой, настоящий. И от того, что он был здесь, мне стало чуть легче. Совсем немного, но достаточно, чтобы не сорваться.

— Мой сын? — голос Эрны прозвучал тихо, но в этой тишине он ударил, как хлыст. Впервые за всё время я увидела, как на её лице что-то дрогнуло — глубокое удивление.

— Эрнойт Эрнайн? — выдохнула Аривана, и в её голосе было столько потрясения, что я на секунду забыла о своём собственном.