Эльф для цветочницы

Рози сглотнула и быстро отомкнула левый браслет. Он со звоном свалился на пол. Потом правый. Стараясь не касаться его ссадин, она просто держала ключ.

Когда последнее железо упало, эльф медленно, очень медленно, развел руки в стороны, а потом растер запястья друг о друга. Жест был таким простым, таким человечным, что у Рози защипало в глазах. В полумраке прихожей, освобожденный от грубого металла, он перестал быть вещью и стал просто уставшим мужчиной.

— Идем, — она отвернулась и быстро пошла вглубь дома, слыша за спиной его мягкие, осторожные шаги. — Это твоя комната.

Она распахнула дверь в небольшую, но светлую спальню. Окно выходило в сад на кусты жасмина. У стены — широкая кровать, застеленная лоскутным одеялом, у окна — письменный столик.

Эльф замер на пороге. Он не двинулся с места.

— Это... мне? — его голос был хриплым от долгого молчания, но удивительно мелодичным.

— А кому же еще? — Рози нахмурилась. — Надеюсь, ты не храпишь. За стенкой моя спальня.

Он покачал головой, все еще не решаясь войти.

— Я... грязный.

— Я знаю. Поэтому показываю дальше.

Она подошла к другой двери в коридоре и толкнула ее.

— Ванная. У нас вода из колонки, она греется через магический кристалл, если крутить вот этот вентиль. Мыло там, на полке. Полотенца. Если хочешь замочить голову — дергай за цепочку, сверху польется из лейки.

Рози говорила быстро, почти скороговоркой, боясь, что если замолчит, то услышит стук собственного сердца, который отдавался в ушах

Она повернулась и чуть не налетела на него — он стоял прямо за спиной.

Близко. Опять слишком близко.

Ванная комната была маленькой, с низким потолком. Рози подняла глаза. Без кандалов, в полумраке, он казался выше и. опаснее? Нет. Чушь. Его волосы, спутанные и темные, спадали на лицо, скрывая половину щеки. Она видела только эти светлые глаза и губы, сжатые в тонкую линию.

Закрыв дверь ванной Рози, стояла посреди коридора, чувствуя, как в доме повисает странная, звенящая тишина. Она слышала, как за стеной ванной комнаты зашумела вода — сначала робко, потом увереннее, когда эльф разобрался с вентилем и магическим кристаллом. От этого звука внутри всё сжалось: теперь он там, один, смывает с себя грязь и унижение рынка, запах чужих рук и страх.

Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли, и вдруг вспомнила — одежда. Та старая рубаха отца, которую она сунула ему в руки, была слишком велика в плечах и, главное, она не дала ему ничего на смену белья, никакой нижней рубахи. Усмехнувшись собственной бестолковости, Рози метнулась в свою спальню.

Там, в глубине старого комода, лежали вещи, которые она не трогала уже больше года. Вещи Джеймса, её бывшего мужа. Она выдвинула ящик с глухим скрипом. Запахло кедром и чем-то горьковатым — то ли старыми духами, то ли просто памятью. Рози решительно откинула крышку. Льняные штаны, пара простых, но мягких рубах без ворота. Её пальцы наткнулись на что-то более тонкое — нижняя рубашка из дорогого белого хлопка, которую Джеймс надевал под парадный костюм на их свадьбу.

«Глупо, — сказала она себе. — Какая разница, чья это вещь. Ему нужно чистое».

Схватив стопку, она поспешила обратно в коридор. Шум воды уже стихал, слышалось только редкое капанье.

Рози замерла перед дверью ванной. Из-под щели тянуло теплым, влажным паром и запахом лаврового мыла. Сердце колотилось где-то у горла, и это злило её. Она — хозяйка дома, взрослая женщина, а не девица на выданье. Решившись, она постучала костяшками пальцев по дереву.

— Эй...эм Я забыла дать тебе... кое-что. Чистое белье и рубаху помягче. Я зайду, хорошо?

Изнутри донесся короткий, сдержанный ответ:

— Да.

Рози толкнула дверь.

Ванная комната утопала в клубах пара, и в этом влажном мареве фигура эльфа казалась вырезанной из дымчатого хрусталя. Он стоял к ней вполоборота, но как только она вошла, он инстинктивно повернул голову. На его бедрах низко было обмотано белое полотенце — единственное, что отделяло его наготу от её взгляда.

И она смотрела. Проклятие, она не могла не смотреть.

Взгляд Рози, помимо её воли, скользнул вниз. Она успела заметить, как капли воды стекают по его лицу, по подбородку, но это было неважно. Важнее было то, что открылось ниже.

Его плечи — широкие, но не грузные, с перекатами сухих, жилистых мышц под бледной, словно светящейся в полумраке кожей. Грудь — с рельефными линиями мускулов, на которых блестели бисеринки влаги. И эти тонкие, почти серебряные шрамы. Они крест-накрест рассекали левую сторону его груди и уходили к ключицам — следы не боевых ран, а чего-то более методичного, от чего у Рози холодок пробежал по позвоночнику.

А дальше — живот. Плоский, твердый, с напряженными мышцами, которые чуть дрогнули, когда эльф сделал вдох, заметив её взгляд. Рози проследила глазами за изгибом косых мышц, за той тонкой линией, что уводила вниз и терялась под низко сидящим краем влажного полотенца.

В помещении стало невыносимо жарко. Пар оседал на её собственных щеках, но жар шел изнутри.

— Госпожа? — тихий, чуть хриплый голос разрезал тишину. В нем не было насмешки, только вопрос. — Вы... что-то хотели дать?

Рози вздрогнула, словно очнувшись от наваждения. Она почувствовала, как краска заливает шею и скулы, и мысленно выругала себя последними словами. Смотреть на него вот так — это было... неприлично. Слишком.

— Да, — она шагнула вперед резче, чем хотела, и практически ткнула ему в грудь стопкой одежды. Рубаха бывшего мужа коснулась его влажной кожи. — Вот. Надень. Здесь прохладно, простудишься еще.

Она развернулась, чтобы уйти, но на мгновение замерла, спиной чувствуя его взгляд. Тишина в ванной была наполнена звуком падающих с его волос капель.

— Спасибо госпожа, — сказал он.

Она вылетела в коридор и прикрыла дверь плотнее, чем следовало. Прислонившись к стене снаружи, Рози прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца. В ушах звенело. Перед глазами стояла картинка: вода на рельефных мышцах, тонкая дорожка шрамов и то, как мягкая ткань полотенца облегала его бедра.

«Это просто помощник, — уговаривала она себя, стискивая пальцами ткань собственного передника. — Просто помощник в лавке. Ты купила его, чтобы поливать цветы, Рози, а не чтобы...»

Додумать она не успела. Дверь ванной скрипнула, и в коридор вышел эльф. Мокрые волосы он забрал назад, и теперь его лицо казалось еще более острым, хищным. Рубаха бывшего мужа, белая и тонкая, сидела на нем идеально, обрисовывая каждый изгиб тех самых мышц, которые она только что разглядывала. И ворот был распахнут, открывая ямочку между ключицами и начало того самого шрама.

Он поймал её взгляд и чуть склонил голову. Губы тронула легкая, почти незаметная усмешка.

— Калеб, мое имя Калеб, госпожа.

И от того, как мягко он произнес имя, от этого легкого акцента, который делал простое «госпожа» чем-то сокровенным, у неё снова перехватило дыхание. Похоже, мятный чай ей сегодня точно не поможет уснуть.

Кажется, здесь нужно спасать не только розы...

Калеб.

Вода была благословением. Первым за долгие недели.

Калеб стоял под теплыми струями, закрыв глаза, и чувствовал, как с кожи смывается не только грязь рынка, но и что-то более липкое — чужие взгляды, прикосновения надсмотрщиков, унижение быть вещью, которую оценивают и торгуют. Мыло пахло лавром и чем-то травяным, простым, домашним. Запахом этого дома. Её запахом.

Он тщательно промыл волосы, распутывая пальцами колтуны, и позволил себе на мгновение просто стоять, подставив лицо воде. Где-то за стеной ходила она — Рози. Его новая госпожа.

Госпожа. Это слово всё ещё царапало горло изнутри, но, когда он произносил его мысленно, обращаясь к ней, оно почему-то теряло свою горечь. Она смотрела на него иначе. Не как на вещь. Как на... человека? Нет, эльфа. Живого.

Когда она снимала кандалы с его шеи, её пальцы дрожали. Он почувствовал эту дрожь кожей, и что-то внутри него, давно омертвевшее, слабо шевельнулось. Любопытство? Надежда? Он пока не знал.

Вода стихла. Калеб перекрыл вентиль и потянулся за полотенцем — грубым, но чистым льном. Вытер лицо, плечи, грудь. Отражение в мутном зеркале над раковиной показало ему того, кого он почти забыл: мокрые темные волосы, прилипшие к щекам, бледная кожа, на которой особенно ярко выделялись старые шрамы. Он не стал разглядывать себя долго — слишком много воспоминаний.

Он как раз обернул полотенце вокруг бедер, когда в дверь постучали.

— Эй...эм Я забыла дать тебе... кое-что. Чистое белье и рубаху помягче. Я зайду, хорошо?

Её голос звучал странно — выше обычного, почти напряженно. Он улыбнулся краешком губ, но тут же подавил улыбку. Не стоит. Пока не стоит.

— Да, — ответил он коротко.

Дверь открылась, впуская облако прохладного воздуха из коридора и. её. Рози замерла на пороге, прижимая к груди стопку ткани. Пар клубился вокруг неё, оседая на выбившихся из прически рыжеватых прядях, и в этом влажном мареве она казалась почти нереальной.

А потом он заметил её взгляд.

Она смотрела не в глаза. Её взгляд скользнул вниз — медленно, почти против воли, как будто какая-то сила тянула его за собой. Калеб видел, как расширились её зрачки. Она разглядывала его плечи, его грудь, шрамы. Её взгляд задержался на его животе, проследил за линией мышц, уходящих под полотенце, и на мгновение замер там.

Калеб почувствовал, как воздух между ними сгустился, стал горячим и вязким. Он не шевелился, позволяя ей смотреть. Пусть. Почему-то от её взгляда не хотелось прикрыться или отвернуться, как хотелось от взглядов на рынке. Её взгляд был... другим. В нём не было похоти оценщика. В нём было что-то голодное, но испуганное. Что-то, чего она сама, кажется, стыдилась.

Краска залила её шею и щеки. Она стояла, замерев, словно кролик перед лисой, и это было... неожиданно мило. Калеб почувствовал, как внутри что-то оттаивает. Крошечная трещинка в ледяном панцире, которым он оброс за время рабства.

— Госпожа? — позвал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко, не пугающе. — Вы... что-то хотели дать?

Она вздрогнула всем телом, словно очнулась ото сна. Её лицо вспыхнуло ещё ярче, и она резко шагнула к нему, почти ткнув одеждой в грудь.

— Да. Вот. Надень. Здесь прохладно, простудишься еще.

Она развернулась, чтобы уйти, но замерла на секунду, и Калеб видел, как напряглись её плечи под тканью простого платья. Он ждал. Он чувствовал, что должен что-то сказать. Что-то, что не спугнет её, но даст понять — он видит. Видит её смущение, её взгляд, её трепет. И он не осуждает.

— Спасибо, — сказал он.

Она вылетела из ванной и закрыла дверь плотнее, чем нужно. Калеб остался один в остывающем пару. Он опустил взгляд на одежду в своих руках. Белая рубаха из тонкого хлопка, мягкая на ощупь. Чужая. Мужская. Он поднес ткань к лицу и вдохнул. Кедр. Горьковатый аромат. Не её. Какого-то мужчины, который жил здесь раньше. Что-то кольнуло внутри — странное, незнакомое чувство. Раздражение? Нет. Что-то более сложное.

Он медленно оделся, чувствуя, как чужая ткань ложится на ещё влажную кожу. Рубаха сидела почти идеально, словно была сшита на него — или на кого-то очень похожего телосложением. Он оставил ворот распахнутым, не заботясь о приличиях. Пусть.

Когда он вышел в коридор, Рози стояла у стены, прижав ладонь к груди. Она смотрела на него — и снова не в глаза. Её взгляд метнулся к его ключицам, к шраму, к тому, как влажная ткань обрисовывала мышцы груди. Калеб поймал этот взгляд и позволил себе легкую усмешку. Совсем легкую, почти незаметную.

— Калеб, мое имя Калеб, госпожа.

Он нарочно сделал паузу перед именем, произнес его мягко, почти интимно. И увидел, как дрогнули её ресницы, как она судорожно сглотнула.

Она была растеряна. Смущена. И чертовски красива в этом смущении — с горящими щеками, с приоткрытыми губами, с рыжими прядями, прилипшими к влажному от пара лбу.

Калеб ждал. Он мог бы стоять так вечно, глядя, как она борется с собой, как пытается вернуть контроль над ситуацией. Что-то подсказывало ему, что эта женщина — не просто хозяйка. Что в этом доме, среди запахов лаванды и земли, может начаться что-то совсем иное. Что-то, ради чего, возможно, стоило выжить на рынке рабов.

Наконец Рози моргнула, словно стряхивая наваждение, и резко развернулась.

— Идем, — бросила она через плечо, и её голос прозвучал почти сердито. Слишком сердито для того, чтобы быть искренним.

Калеб пошел за ней по узкому коридору, глядя, как подол её платья подметает половицы, как покачиваются бедра при ходьбе, как она старается идти быстро и деловито, но то и дело замедляет шаг. Словно хочет, чтобы он догнал её. Словно хочет, чтобы расстояние между ними сократилось.

Он улыбнулся — на этот раз по-настоящему, зная, что она не видит. Что ж, Рози. Цветочная лавка, значит. Розы, которые нужно спасать.

Кажется, здесь нужно спасать кое-что еще. И, возможно, не только розы.

И зачем только я его купила?

Рози шла по коридору первой, чувствуя спиной его присутствие. Калеб ступал почти бесшумно — то ли эльфийская природа, то ли привычка, выработанная за время рабства, но его шаги были мягче кошачьих. Только половицы изредка поскрипывали под его весом, напоминая, что он всё ещё здесь, совсем близко.

Она остановилась у двери в конце коридора. Эта комната пустовала почти два года — с тех пор, как Джеймс ушел. Рози иногда заходила сюда, чтобы смахнуть пыль или открыть окно, но никогда не задерживалась надолго. Слишком много теней прошлого висело в воздухе.

Теперь здесь будет жить он.

— Вот, — она толкнула дверь и шагнула внутрь, жестом приглашая его войти. — Твоя комната.

Калеб переступил порог медленно, словно входил в святилище. Его светлые глаза обвели пространство — внимательно, цепко, ничего не упуская.

Комната была небольшой, но уютной. У стены — широкая кровать из темного дерева, застеленная лоскутным одеялом, которое Рози сама сшила долгими зимними вечерами. Синие, зеленые, бледно-желтые квадраты ткани — цвета её сада, её неба, её жизни. Рядом — маленький столик с подсвечником, в котором стояла оплывшая свеча. У окна — старый комод с резными ручками и небольшое зеркало в потемневшей раме.

Но главное — окно. Оно выходило в сад, на кусты жасмина, которые как раз начинали набирать бутоны. Сейчас, в вечерних сумерках, их темная зелень казалась почти черной, но Рози знала — утром сюда польется мягкий свет, и комната наполнится запахом цветов.

Калеб подошел к окну. Его пальцы легко коснулись подоконника, провели по дереву. Он смотрел в сад — долго, молча, и Рози вдруг поняла, что не знает, о чем он думает. Может быть, о своей родине. Может быть, о лесах, которых здесь нет. Может быть, о свободе, которую он потерял.

— Здесь тихо, — сказал он наконец. Его голос прозвучал глухо, словно шел откуда-то из глубины груди.

— Да, — Рози шагнула ближе, сама не зная зачем. — Сад отгораживает от улицы. По утрам поют птицы. Иногда наглые дрозды стучат в стекло, требуют крошек.

Она говорила, заполняя тишину словами, потому что молчать рядом с ним было слишком... волнительно. Слишком многое повисало в воздухе.

Калеб обернулся. В сумеречном свете его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — бледное, с резкими тенями под скулами. Мокрые волосы уже начали подсыхать, и отдельные пряди падали на лоб, смягчая его черты. Рубаха бывшего мужа всё ещё была расстегнута у ворота, открывая ключицы и край шрама, и Рози заставила себя смотреть ему в глаза. Только в глаза.

— Ты можешь... — она прочистила горло. — Можешь расставить вещи в комоде. Если у тебя есть вещи. Или просто... расположиться. Это твоё пространство. Я не буду заходить без стука.

Он чуть склонил голову, изучая её. В его взгляде читалось что-то странное — не благодарность, нет. Скорее, осторожное удивление. Как будто он не ожидал, что ему дадут не просто угол, а место, которое назовут «его».

— Постельное белье в нижнем ящике, — продолжала Рози, нервно теребя край передника. — Если будет холодно, там есть шерстяной плед. Свечи на полке у двери. Если захочешь читать или просто... не спать.

Она замолчала, понимая, что говорит слишком много, слишком быстро, слишком суетливо. Как будто пытается заговорить собственную неловкость.

Калеб отошел от окна и остановился напротив неё. Близко. Не так близко, как в ванной, но достаточно, чтобы она снова почувствовала тепло его тела и запах — чистый, с легкой горчинкой лаврового мыла и чем-то еще, чем-то его собственным, древесным и терпким.

— Спасибо, — сказал он. Одно слово, но в нём было больше веса, чем в её долгих речах.

Рози кивнула, не доверяя своему голосу. Она попятилась к двери, и её спина наткнулась на косяк.

— Я буду... на кухне. Чайник еще теплый. Если захочешь пить или есть — приходи. Дверь моей спальни — следующая по коридору. Если что-то понадобится ночью...

Она осеклась, поняв, как двусмысленно прозвучали её слова. Щеки вспыхнули снова, и она мысленно прокляла свою способность краснеть по любому поводу.

Рози развернулась от двери в спальню Калеба и почти бегом бросилась на кухню. Её босые ноги шлепали по холодным половицам, но она не чувствовала холода — кровь стучала в висках горячими, частыми ударами, заглушая всё остальное.

Она влетела на кухню, схватилась обеими руками за край стола и замерла, пытаясь отдышаться. Грудь вздымалась часто и высоко. В тишине дома собственное дыхание казалось оглушительно громким.

«Боги, — пронеслось в голове, и мысль была острой, как осколок стекла. — Зачем я это сделала? В моем доме чужой мужик. Голый. Только что стоял передо мной в одном полотенце, и я. я смотрела на него. Я глазела, как девчонка на ярмарке».

Она закрыла лицо ладонями. Пальцы были ледяными, щеки горели.

А потом накатило другое — знакомое, липкое, поднимающееся откуда-то из живота. Страх. Не тот рациональный страх, который можно объяснить и успокоить доводами рассудка. Нет — глубинный, въевшийся в самые кости, ставший частью её существа за годы жизни с Джеймсом.

Мужчина в доме. Чужой мужчина. Большой. Сильный. С руками, которые могут сомкнуться на её горле. Или на запястьях. Или развернуть её спиной к себе, навалиться всем весом, не слушая «нет», не слыша мольбы, просто брать то, что он считает своим по праву.

Рози сглотнула подступивший к горлу ком. В висках застучало сильнее.

Она помнила эти ночи. Помнила, как лежала, уставившись в потолок, пока Джеймс, пьяный, тяжело дышал над ней, вдавливая её в матрас. Помнила запах перегара, смешанный с его потом. Помнила, как считала трещины на потолочной балке — одну, две, три, четыре, — чтобы отключиться от происходящего, улететь куда-то далеко, где её тело ей не принадлежало, и никто не мог его тронуть.

Пять трещин. Шесть. Семь.

Она выучила их наизусть за те годы.

Джеймс не всегда был таким. Когда они только поженились, он был другим — весёлым, обходительным, с горящими глазами и планами расширить лавку, построить вторую теплицу, вывести новый сорт роз. Он брал её за руку нежно и говорил, что они свернут горы. Рози верила. Она была юна, наивна и влюблена.

Потом появились долги. Сначала небольшие — проигрыш в карты, о котором он рассказал с виноватой улыбкой. «Рози, милая, это ерунда, я отыграюсь». Потом ещё один. И ещё. Джеймс начал пить — сначала по вечерам, для расслабления, потом всё чаще и больше. А когда он пил, в нём просыпалось что-то тёмное. Что-то злое.

Сначала это были слова. Брошенные небрежно, но бьющие точно в цель. «Ты никчемная хозяйка». «Без меня ты бы пропала». «Кому ты ещё нужна, посмотри на себя». Рози проглатывала их, убеждая себя, что он просто устал, просто расстроен, просто это всё временно.

Потом он впервые схватил её за плечи и встряхнул так, что зубы клацнули. На следующий день извинялся, стоя на коленях, целовал её руки, плакал пьяными слезами. Рози простила. Она всегда прощала — потому что боялась остаться одна, потому что не знала, куда идти, потому что верила, что он изменится.

А потом случилась та ночь. Первая ночь, когда он не спросил. Когда её «нет» и «пожалуйста, не надо» просто не были услышаны. Или были услышаны, но проигнорированы. Джеймс взял её силой, а утром сделал вид, что ничего не произошло. Поцеловал в лоб, назвал своей любимой девочкой и ушёл в город — проигрывать последние деньги.

Это повторялось снова и снова. Рози научилась замирать. Научилась улетать мыслями к трещинам на потолке. Научилась не чувствовать своё тело, когда оно переставало быть её.

А потом Джеймс проиграл всё. Лавка была заложена. Теплица пришла в упадок — розы болели, чахли, умирали без ухода, потому что все деньги уходили на долги и выпивку. Кредиторы приходили каждый день, стучали в двери, угрожали. Джеймс пил всё больше, а его жестокость становилась всё изощрённее.

Однажды утром Рози проснулась, а его не было. Только записка на столе: «Прости. Я не могу так больше. Не ищи меня». И пустой дом. И долги, которые он оставил ей. И лавка, которую нужно было поднимать с колен в одиночку.

Первый год был самым трудным. Рози работала от рассвета до заката — выхаживала оставшиеся розы, торговалась с кредиторами, бралась за любые заказы. Она ела через день, продала почти все свои вещи, но лавку спасла. Теплицу восстановила. Новые саженцы пустили корни и зацвели. Она выжила.

Но что-то внутри неё сломалось навсегда.

Мужчины. Она боялась их. Всех. Даже старика-булочника, который всегда улыбался и желал доброго утра. Даже мальчишек-посыльных. Когда кто-то из них подходил слишком близко или делал резкое движение, Рози инстинктивно сжималась, ожидая удара. Или чего похуже.

Близость? О нет. Сама мысль о том, чтобы снова оказаться в постели с мужчиной, снова чувствовать чужой вес на своём теле, снова замереть и считать трещины — эта мысль вызывала тошноту. Рози похоронила эту часть своей жизни вместе с воспоминаниями о Джеймсе. Она убедила себя, что ей это не нужно. Что она самодостаточна. Что цветы заменяют ей всё.

И вот теперь в её доме был Калеб.

Мужчина. Опасный. Сильный — гораздо сильнее Джеймса. Бывший гладиатор, убивавший на арене. И она только что стояла и смотрела на его обнаженный торс, на его плечи, на его живот, на то, как вода стекала по его коже, и чувствовала... что? Страх? Да. Но не только.

Что-то еще. Что-то, чего она не испытывала очень, очень давно. Что-то, от чего низ живота наполнился странным, почти забытым теплом.

И это пугало её больше всего.

Потому что страх она знала. Со страхом она научилась жить. А это... это было неизведанной территорией. Территорией, на которую она поклялась себе никогда не ступать.

Рози медленно опустилась на табурет. В висках стучало. Она налила себе воды из кувшина, но рука дрожала так сильно, что вода пролилась на стол. Сделала глоток, другой. Холодная жидкость немного отрезвила.

Вспомнились слова работорговца Надира ат Таджи. Рози услышала их снова, как наяву — спокойный, оценивающий голос, который перечислял «дефекты» товара.

— Этот не подойдет, госпожа. Бракованный товар. Шесть лет в бойцовских ямах к югу от пустыни. Гладиатор. Лучший. За шесть лет — ни одного поражения. Двигался так быстро, что зрители не успевали уследить. Убивал орков, берсерков, даже василиска. Сильнее и смертоноснее его не было никого во всей южной арене.

Рози слушала тогда, не в силах отвести взгляд от эльфа. Тот стоял неподвижно, и только желваки на скулах едва заметно дрогнули.

— Так почему же он здесь? — спросила она.

Надир ат Таджи скривился.

— Крутой нрав. Полное нежелание подчиняться. Прежний хозяин приказал ему проиграть бой, чтобы сорвать куш на ставках. Эльф отказался. Убил противника за две минуты на глазах у всей знати. А потом... потом на него положили глаз богатые матроны. Знатные дамы с юга, госпожа, бывают очень настойчивы. Они хотели, чтобы он ублажал их в постели. Он отказал всем. Одной даже сломал руку, когда она попыталась его тронуть без спроса.