Похождения сатира Гелимома Насмешника

Mr. Tweedy

Похождения сатира Гелимома Насмешника

I

«Гелимом Скромный»

Как-то раз сатир Гелимом прослышал, что один богатый землевладелец празднует окончание сбора винограда и угощает всякого, кто придёт с добрым словом и пустым желудком.

— Доброе слово у меня всегда найдётся, — сказал Гелимом. — А уж насчёт второго и говорить нечего.

И поспешил на пир.

Когда же вошёл он во двор, то увидел столы такой длины, что их конец терялся где-то между виноградниками. Тут были дымящиеся жаровни, сыры всех сортов, рыба, птица, инжир, гранаты, пироги, мёд, орехи, маслины и столько вина, что, казалось, сам Дионис решил на денёк перебраться сюда.

— Вот теперь-то, — сказал себе Гелимом, — наконец наемся так, что неделю о пище не вспомню.

Начал он с хлеба, чтобы, как говорил всем вокруг, «подготовить желудок». Потом подготовил его сыром. Затем мясом. Потом ещё одним мясом — на случай, если первое подготовилось недостаточно.

За этим последовали рыба, маслины, финики, пироги и всё остальное, что попадалось ему под руку.

Сидевший рядом старик заметил:

— Друг мой, ты ешь так, словно завтра пищи не станет.

— Кто знает? — ответил Гелимом с полным ртом. — А вдруг именно завтра её и не станет?

Но вот вынесли сладости.

— Нет, — сказал себе сатир. — Тут я проявлю умеренность.

И проявил её самым необычным образом: взял только по одному куску каждого блюда.

Правда, блюд оказалось так много, что к концу этой умеренности он уже не мог наклониться за собственной чашей.

Землевладелец, проходя мимо, спросил:

— Всё ли пришлось тебе по вкусу?

— Всё... — простонал Гелимом. — Кроме собственной жадности.

Хозяин улыбнулся и сказал:

— Видишь ли, Гелимом, желудок всегда обещает больше, чем способен исполнить.

А сатир только тяжело вздохнул.

Позже, когда боль наконец отпустила его, он вырезал на своей дорожной табличке такие слова, чтобы помнить их до следующего пира. Но, как известно, память у сатира короче дороги между двумя пирами.

Много еды у меня, но не было и дня, когда бы был я сыт.

Много времени у меня, но не было и дня у меня для свободы.

Много ночей у меня, но не было и дня у меня для бодрости.

Много лет мне отпущено, но не было и дня, когда бы они не уходили.

Прочитав написанное, Гелимом глубоко задумался, затем стёр стих с таблички и спросил хозяина:

— Не осталось ли, случаем, того пирога с мёдом?

И все присутствующие единогласно решили, что некоторые люди рождаются не для мудрости, а для того, чтобы служить хорошим примером другим.

II

«Гелимом Певец»

Как-то раз сатир Гелимом прослышал, что на городской агоре собрались лучшие музыканты. А где лучшие музыканты — там и богатые слушатели; где богатые слушатели — там и хорошее вино; а где хорошее вино — там, рассудил Гелимом, непременно найдётся и повод остаться до вечера.

С такими мудрыми мыслями отправился он на агору.

Подойдя поближе, увидел он кифаредов, флейтистов и певцов. Один перебирал струны так нежно, что даже голуби перестали ворковать. Другой выводил на авлосе такую печальную мелодию, что старый торговец луком вдруг вспомнил свою первую любовь и купил у самого себя пучок зелени.

Не выдержал Гелимом.

— А позвольте и мне сыграть! — воскликнул он. — Я тоже знаю музыку.

Музыканты переглянулись.

— Что ж, играй.

Взял Гелимом кифару. Первую струну порвал сразу. Вторую так дёрнул, что она больно хлестнула его по носу. Третья вовсе не пожелала звучать, словно и сама понимала, чем сейчас всё закончится.

Но сатир не смутился.

Он запел.

Псы завыли.

Ослы на соседней улице ответили ему таким стройным хором, что один старик даже спросил:

— Это новая школа пения или землетрясение начинается?

Музыканты дружно вскочили.

— Довольно! — закричал старший из них. — Мы годами учились у мастеров, а ты решил стать певцом за одно утро!

— Зато от души! — возразил Гелимом.

— От души можно пить вино, — ответил кифаред. — А играть всё-таки лучше уметь.

Тут один из флейтистов отобрал у него инструмент, другой вытолкал его с помоста, а третий вдогонку бросил сандалию в лоб Гелимому. И сквозь хохот пришлось бежать Гелимому.

Сам же Гелимом, потирая ушибленный лоб пропел остатками от муз:

Кто чтит Гомера — положи по четыре монеты,

Кто же Гермеса — по семь, а кто Аполлона — по девять,

Кто Тимофея с Милета — тот весь кошель положи!

— Теперь понимаю, — вздохнул Гелимом. — За хорошую музыку платят монетами. За плохую — собственным достоинством.

III

«Гелимом следует совету написанному на стене»

Однажды Гелимом убегал от неприятностей. От каких именно — он не помнил.

— Значит, — решил он, — неприятности были незначительные.

В узком переулке он увидел надпись на стене:

«О шалостях Эрота прочти,

а после ступай в сад Приапа».

— Мудрый совет, — сказал Гелимом. — Камни редко дают плохие указания.

И пошёл.

Вскоре он оказался на представлении, где Эрот дразнил Приапа, а тот безуспешно пытался его поймать. Все смеялись над представлением.

Гелимом смеялся громче всех.

— Как забавно, — сказал он. — Кто-то другой сегодня оказался глупцом.

Тут одна актриса сняла маску. Гелимом замолчал.

— Ах, — подумал он. — Теперь я понял, зачем люди ходят в театр.

Она подошла и пригласила его выпить вина. Через час пришёл страж этого местечка и начал спрашивать плату с посетителей злачного места:

— Заплатить есть чем?

Гелимом показал кошелёк.

Страж прищурился, и грубо отрезал:

— Такая красавица и за такие деньги?

Гелимом вздохнул.

— Вот так всегда. Когда у меня мало денег, все замечают это. А когда у меня много — замечают ещё больше прежнего.

Страж поднял дубину.

И Гелимом впервые за день принял мудрое решение — убежать.

— Странно, — думал он на ходу. — Я искал развлечения, а нашёл опасность.

Потом подумал ещё.

— Хотя, если честно, это почти одно и то же.

Отдышавшись, Гелимом заключил:

— Не всякая дверь, которая открывается перед человеком, ведёт к счастью. Иногда она ведёт к злоключению. Но сатиры всё равно входят — потому что счастье может подождать, а любопытство ждать не умеет.

IV

«Гелимом отгадывает загадки Сфинкса»

Как-то раз сатир Гелимом услышал от пастухов, что на старой дороге, ведущей через скалы, поселился Сфинкс. Всякого путника он задерживал загадками: кто отвечал — проходил дальше, а кто ошибался — сидел с ним до заката и слушал бесконечные рассуждения о том, как измельчали люди.

— Это ещё хуже смерти, — сказал один пастух.

— Хуже, — подтвердил другой. — Он очень любит собственный голос.

Гелимом рассудил:

— Раз так, пойду-ка я. Если отвечу правильно — прославлюсь. А если неправильно... ну, по крайней мере, бесплатно послушаю мудреца.

И отправился.

На вершине утёса действительно сидело странное создание с телом льва, крыльями орла и лицом человека. Оно лениво зевнуло, увидев приближающегося сатира.

— Кто идёт?

— Гелимом.

— Мудрец?

— Нет.

— Герой?

— Тоже нет.

— Тогда зачем пришёл?

— Любопытство привело.

Сфинкс тяжело вздохнул.

— Любопытство — самый упрямый проводник.

Потом расправил крылья и произнёс:

— Если отгадаешь мои загадки — проходи.

— А если нет?

— Тогда выслушаешь ещё двадцать загадок.

— Лучше уж сразу задавай.

И Сфинкс начал.

Напитала красным цветом мать-земля меня,

Для защиты дала мне копья острые.

Всем красивой кажусь, но краток мой век.

Гелимом почесал бороду.

— Это... моя соседка после трёх чаш вина?

— Нет – это роза!

— Ну слушай следующую:

Матерь моя — земля, а отец — Прометей-огненосец,

Две руки я имею и полое брюхо большое,

Если уронишь меня, то земля меня делит на части.

Гелимом задумался.

— Это мой дядя после праздника?

— Почему?

— Потому что у него тоже большое брюхо, а если он падает, потом все говорят, что он разбился.

Сфинкс закрыл глаза и сказал:

— Это кувшин.

Сфинкс произнёс последнюю загадку:

Две руки у меня и четыре ноги,

Я един, и я не един, на себя не похожий.

Сам иду и себя же везу.

На этот раз сатир даже не задумался.

— Кентавр.

— Почему так быстро?

— Потому что однажды я пытался занять у кентавра денег. Пока разговаривал с человеком, конь успел уйти.

Впервые за много лет Сфинкс громко рассмеялся.

— Давненько мне не попадался путник, который отвечает правильно и при этом успевает говорить глупости.

Гелимом поклонился.

— Это мой дар.

— Тогда и у меня есть для тебя последняя загадка, — сказал Сфинкс.

— Какая?

— Что на свете быстрее всего бежит, чаще всего ошибается и никогда не приходит туда, куда собиралось?

Гелимом задумался.

Долго думал.

Очень долго.

Наконец покачал головой.

— Не знаю.

Сфинкс улыбнулся.

— Это ты.

Гелимом хотел было возразить, но вспомнил, что пришёл сюда случайно, по дороге потерял сандалию, дважды свернул не туда и уже успел забыть, зачем вообще путешествует.

Он тяжело вздохнул.

— Проклятье... И ведь опять правильно ответил не я.

Сфинкс расхохотался так громко, что птицы вспорхнули со скал.

— Проходи, сатир. Ты не самый мудрый путник, зато самый забавный из всех, кого я встречал.

И Гелимом отправился дальше, бормоча себе под нос:

— Всё-таки хорошо, что Сфинксы любят загадки. Если бы они любили брать в долг, я бы отсюда точно не ушёл.

V

«Гелимом Азартный»

Как-то раз сатир Гелимом услышал от одного виночерпия, что в городе есть место, где люди собираются ночами, пьют дешёвое вино, кричат друг на друга, теряют деньги и при этом называют всё это развлечением.

— Верно, философы собрались, — решил Гелимом.

Но оказалось, что речь шла об игроках. А поскольку сатир никогда не проходил мимо ни вина, ни шума, ни возможности быстро разбогатеть, он отправился искать это место.

Долго ли, коротко ли, но завёл его один подозрительно весёлый человек в подвал под банями. Там сидели люди всех возрастов: купцы, ремесленники, матросы и даже один старик, который, по виду его, проигрывал уже лет сорок, но всё ещё надеялся отыграться.

Гелимом хотел было спросить, во что они играют, но заметил странные надписи, выцарапанные прямо на столах.

Узнал я, что написано так было это для игры азартной. А нацарапано так, дабы стража не оштрафовала играющих, ибо в этом городе игры были под запретом. Они назвались дуодецимовы гекзаметры, и такие были написаны на одном столе:

УСЛАДА — СЛАСТЬ,

ИГРАТЬ ЗАБАВА,

ВОТ [ОНА] — ЖИТУХА.

А такие на другом:

ПИКТОВ — ПОБИЛИ,

ВРАГОВ — СТЕРЛИ,

ИГРАТЬ — ВПОКОЕ.

И такие надписи тоже были:

ДОСКЕ [В] ЛЮБВИ [Я],

ЗАГНАЛ ВЕСЕЛО,

ПРОРВУ ЗОЛОТА.

— Какие мудрые слова, — сказал Гелимом. — Я пока ещё не понял их смысла, но уже чувствую, что они могут стоить мне кошелька.

Игроки засмеялись.

— Значит, ты быстро учишься, сатир.

После этих слов все торжественно бросили кости.

Гелимом тоже бросил. Проиграл. Снова бросил. Снова проиграл. Тогда он решил, что причиной всему недостаток вина. Выпил. И снова проиграл.

— Странно, — сказал он. — Обычно вино помогает мне принимать плохие решения гораздо увереннее.

Сидевший рядом старик похлопал его по плечу.

— Вот потому-то мы и играем ночью, сынок.

— Почему?

— Днём мы ещё помним цену деньгам.

К утру у Гелимома осталось ровно две монеты, один сандаль и бесценный жизненный опыт. Монеты он немедленно потратил на завтрак. Сандаль потерял по дороге. А жизненный опыт, как обычно, забыл к следующему вечеру. И тогда он понял: азартная игра похожа на Эрота. Оба обещают радость. Оба требуют жертв. И оба почему-то всегда выбирают именно его.

VI

«Диалог Сатирический»

Гелимом — насмешник и рассказчик.

Метий — трагический влюблённый.

Диксид — законник и язва.

Филомед — всё переводит в цену.

Аргий — миротворец.

Аристипп — вспыльчивый идеалист.

Как-то раз занесло меня с ватагой сатиров на виллу одного знатного господина. Как его звали — не припомню. То ли Филемон, то ли Филомон, то ли вовсе «Эй, ты, подлей ещё!». Впрочем, имя хозяина нас занимало не больше, чем имя виноградаря, вырастившего нынешнее вино. Если напиток хорош, благодарить следует Диониса, а не счетовода.

Едва мы переступили ворота, как из перистиля донеслись флейты, смех и такой звон кубков, будто сами боги спорили, кто из них сегодня выпьет последнюю чашу.

— Хороший дом, — сказал я. — Здесь даже эхо говорит навеселе.

Войдя, мы увидели собрание самое пёстрое. Возле богачей возлежали философы в потёртых гиматиях; рядом с поэтами сидели торговцы; один жрец уже спорил с каким-то сапожником, а оба одинаково держались за килик. Дионис, как известно, не признаёт сословий. Перед вином и царь, и нищий одинаково краснеют носом.

Тут вперёд выскочил полусатир с козьим рожком. Он так усердно дул в него, что казалось, будто рожок сейчас попросит пощады.

— И-а... новые гости... — объявил он, запинаясь после каждого слова так старательно, словно за каждую запинку ему платили по оболу. — Приветствуйте новых гостей у господина... И-а... сейчас спустится... И, быть может, эти достойные сатиры развеселят Метия, который уже два килика подряд оплакивает свою судьбу... Или хотя бы заставят Диксида перестать над ним смеяться.

— Это невозможно, — заметил я. — Пока существуют плаксы, всегда найдутся и насмешники.

Все расхохотались. Кроме Метия. Он решил, что смеются над его горем, и заплакал ещё усерднее.

Но тут появился домовладелец с целым войском рабов, несших блюда с жареным мясом, сыром, инжиром, мёдом и такими пирогами, что даже стоики забыли бы о воздержании.

Нам подали разбавленного вина. Сначала я хотел возмутиться столь варварскому обычаю, но после третьей чаши решил, что вода тоже создана богами и обижать её несправедливо.

Когда первый голод был усмирён, а второй ещё не успел родиться, разговор сам собой перешёл к богам. Так всегда бывает на пиру: сперва люди поклоняются желудку, потом чаше, а уж после начинают рассуждать о бессмертной душе.

Первым поднялся Сагдиб — старый сатир из нашей компании. Он откашлялся с таким достоинством, будто собирался произнести речь в совете архонтов, хотя все знали, что обычно он говорит лишь затем, чтобы не дать другим выпить раньше него.

— Друзья! — начал он. — Покуда столы ломятся от яств, а кувшины не успевают пустеть, возблагодарим Зевса — или Сараписа, кому какое имя милее, — Деметру за хлеб и, прежде всех прочих, Диониса, без которого этот вечер был бы просто ужином.

Все подняли чаши.

— Выпьем! — раздалось со всех сторон.

Сагдиб осушил свою прежде остальных и продолжил:

— Когда голод утолён, а жажда стала приятной, тогда незаметно приходит Эрот. Он не любит пустых желудков и слишком трезвых людей. Поэтому предлагаю каждому сказать, какой бог сегодня властвует над его душой. Не станем искать новых истин. Их придумали ещё наши деды, а они были такими же бездельниками, как и мы. Как у музыкантов всего семь нот, так и у людей немного мыслей — мы лишь по-разному их напеваем. Но если хотя бы одна из наших речей облегчит сердце тому, кто нынче печален, значит, и этот вечер прожит не зря.