Похождения сатира Гелимома Насмешника

Mr. Tweedy

Похождения сатира Гелимома Насмешника

I

«Гелимом Горшечник»

Однажды Гелимом решил сделать подарок Сабике. Он долго выбирал и принёс в подарок кувшин.

Сабика удивилась такому подарку и спросила:

— Зачем это нам?

— Этот кувшин — самая редкая вещь.

— Да? — заподозрив неладное, продолжала она. — Откуда эдакая редкость?

— Эта вещь прошла очень долгий путь, чтобы добраться до нашего дома.

— Эта вещь с рынка? — уточнила Сабика.

— Нет, что ты!

— А, поняла, ты купил этот кувшин у горшечника за углом.

Гелимом признался, что это так, но ответил:

— История наших отношений с горшечником очень длинна, ещё длиннее — наша с ним история займов и долгов, а ещё длиннее — история самих денег. Теперь ты видишь, какой путь я проделал, чтобы добыть этот кувшин и подарить его тебе.

II

«Гелимом Ослиный»

Как-то раз Гелимом встретил философа, который купил себе коня и всем об этом рассказывал:

— Вот мой прекрасный конь, вот мой великий учитель, который научил меня трём самым важным вещам: любви к пище, любви к увеселениям и любви к свободе.

Гелимом, услышав это, решил, что ему тоже непременно нужно купить коня и постичь эти три заветные мудрости. Но денег у него хватило только на осла.

— Ладно, — сказал себе Гелимом, — и осёл ведает этими же тремя мудростями, я уверен в этом!

Когда же Гелимом постиг эти три мудрости, то, сев посреди слушателей, начал философствовать:

— Слушайте, слушайте! И я постиг три мудрости от осла. Первая — это любовь к пище.

Тут Гелимом замялся.

— А вторая? — вторили слушатели.

— Вторая — это любовь к лености.

Тут же поднялся хохот, ведь у Гелимома выходили совсем другие истины.

— А третья? Говори же, не томи! — сквозь хохот спрашивали слушатели.

— А третья, — замялся Гелимом, — состоит в том, что я оказался упрямее осла в надежде постичь от него три мудрости, которых у него нет.

III

«Гелимом Умеренный»

Как-то раз сатир Гелимом прослышал, что один богатый землевладелец празднует окончание сбора винограда и угощает всякого, кто придёт с добрым словом и пустым желудком.

— Доброе слово у меня всегда найдётся, — сказал Гелимом. — А уж насчёт второго и говорить нечего.

И поспешил на пир.

Когда же вошёл он во двор, то увидел столы такой длины, что их конец терялся где-то между виноградниками. Тут были дымящиеся жаровни, сыры всех сортов, рыба, птица, инжир, гранаты, пироги, мёд, орехи, маслины и столько вина, что, казалось, сам Дионис решил на денёк перебраться сюда.

— Вот теперь-то, — сказал себе Гелимом, — наконец наемся так, что неделю о пище не вспомню.

Начал он с хлеба, чтобы, как говорил всем вокруг, «подготовить желудок». Потом подготовил его сыром. Затем мясом. Потом ещё одним мясом — на случай, если первое подготовилось недостаточно.

За этим всем последовали рыба, маслины, финики, пироги и всё остальное, что попадалось ему под руку.

Сидевший рядом заметил:

— Друг мой, ты ешь так, словно завтра пищи не станет.

— Кто знает? — ответил Гелимом с полным ртом. — А вдруг именно завтра её и не станет?

Но вот вынесли сладости.

— Нет, — отрезал сатир. — Тут я проявлю умеренность.

И проявил её самым необычным образом: избирательно взял только по одному куску каждого блюда.

Правда, блюд оказалось так много, что к концу этой умеренности он уже не мог наклониться за собственной чашей.

Землевладелец, проходя мимо, спросил:

— Всё ли пришлось тебе по вкусу, Гелимом?

— Всё... — простонал Гелимом. — Кроме собственной жадности. Кстати, не осталось ли, случаем, того вкусного пирога с мёдом?

IV

«Гелимом Сатирический»

Гелимом — насмешник и рассказчик.

Мелантий — трагический влюблённый.

Дикей — законник и язва.

Софрон — миротворец.

Филохрем — любитель денег.

Аристипп — вспыльчивый идеалист.

Онейрий — сновидец.

Как-то раз занесло меня с ватагой сатиров на виллу одного знатного господина. Как его звали — не припомню. То ли Филемон, то ли Филомон, то ли вовсе «Эй, ты, подлей ещё!». Впрочем, имя хозяина занимало нас не больше, чем имя виноградаря, вырастившего нынешнее вино. Если напиток хорош, благодарить следует Диониса, а не винного счетовода.

Едва мы переступили ворота, как из перистиля донеслись флейты, смех и приятный звон кубков.

Войдя, мы увидели собрание самое пёстрое. Возле богачей возлежали философы в потёртых гиматиях; рядом с поэтами сидели торговцы; один жрец уже спорил с каким-то сапожником, а оба одинаково держались за килик. Дионис, как известно, не признаёт сословий. Перед вином и царь, и нищий одинаково краснеют носом.

Тут вперёд выскочил полусатир с козьим рожком. Он так усердно дул в него, что казалось, будто рожок сейчас попросит пощады.

— И-а... новые гости... — объявил он, запинаясь после каждого слова так старательно, словно за каждую запинку ему платили по оболу. — Приветствуйте новых гостей у господина... И-а... И, быть может, эти достойные сатиры развеселят Мелантия, который уже как два килика подряд оплакивает свою судьбу... Или хотя бы заставят Дикея перестать над ним смеяться.

— Это невозможно, — заметил я. — Пока существуют плаксы, всегда найдутся и насмешники.

Но тут появился домовладелец с целым войском рабов, несших блюда с жареным мясом, сыром, инжиром, мёдом и такими пирогами, что даже стоики забыли бы о воздержании.

Нам подали разбавленного вина. Сначала я хотел было возмутиться столь варварскому обычаю, но после третьей чаши расслабился.

Когда первый голод был усмирён, а второй ещё не успел родиться, разговор сам собой перешёл к богам. Так всегда бывает на пиру: сперва люди поклоняются желудку, потом чаше, а уж после начинают рассуждать о бессмертной душе.

А хозяин предложил устроить такое состязание:

— Друзья! Покуда столы ломятся от яств, а кувшины не успевают пустеть, возблагодарим Зевса — или Сараписа, кому какое имя милее, — Деметру за хлеб и, прежде всех прочих, Диониса, без которого этот вечер был бы просто ужином.

Все подняли чаши.

— Выпьем! — раздалось со всех сторон.

Хозяин продолжил:

— Когда голод утолён, а жажда стала приятной, тогда незаметно приходит Эрот. Он не любит пустых желудков и слишком трезвых людей. Поэтому предлагаю каждому сказать, какой бог сегодня властвует над его душой. Не станем искать новых истин. Их придумали ещё наши деды, а они были такими же бездельниками, как и мы с вами. Как у музыкантов всего семь нот, так и у людей немного мыслей — мы лишь по-разному их напеваем. Но если хотя бы одна из наших речей облегчит сердце тому, кто нынче печален, значит, и этот вечер прожит не зря.

— Хорошо сказано, — заметил я. — Особенно про семь мыслей. Осталось только выяснить, у кого из нас сегодня имеется хотя бы одна.

Килик первый

Мелантий первым поднял чашу, хотя и пил он в этот вечер больше слёз, чем вина.

— Я же, друзья, почтил бы одного только Эрота. И не только сегодня, но всегда. Кто из богов могущественнее его? Из-за него-то я весь вечер и плачу, чем, признаю, оскорбляю Диониса. А все вы, и особенно этот законник Дикей, вместо утешения упражняетесь в остроумии.

— Если бы ты плакал в меру, — сказал я, — мы бы упражнялись в сочувствии.

— Подумайте сами, — продолжал он. — Мы забываем имена друзей, забываем долги, забываем даже умерших. Но никто не забывает того, кого любит. Порой человек забывает самого себя, а любимого — никогда. Потому любовь есть и лучшее, и худшее, что дано смертным. Она делает добрых лучше, а глупцов — гораздо усерднее в своей глупости.

— Последнее, — заметил Дикей, — ты только что доказал собственным примером.

Пир взорвался смехом.

— Однако хорошо сказано, — признал Дикей, отпив вина. — Скажи теперь, откуда, по-твоему, берётся любовь? Только не отвечай, что из кувшина. Это мы уже проверяли.

Мелантий тяжело вздохнул.

— Любовь приходит вовсе не от стрел Эрота, как любят изображать живописцы. Если бы всё решали стрелы, то любой лучник давно бы правил миром. Нет, Эрот входит через глаза. Люди встречаются взглядами, а потом закрепляют эту власть поцелуем, передавая друг другу дыхание. Отверни глаза, возненавидь поцелуй — и любовь уйдёт.