Поляна первого шага

Поляна первого шага

Пролог Четвёртый этаж без лифта

Пахло газом.

Этот запах - въедливый, сладковато-едкий - стал таким же привычным, как стук собственного сердца. Анна открыла глаза за минуту до будильника. Пять утра. Суббота.

Она лежала на разложенном диване, вслушиваясь в тишину. Где-то за стеной, через тонкую хрущёвскую перегородку, бормотал телевизор - соседка сверху, тётя Клава, не спала ночами. Снизу доносился размеренный храп дяди Гриши. А в двух метрах от неё, на узкой кровати у окна, спала Ника.

Анна приподнялась на локте, вглядываясь в полумрак. Дочь лежала на боку, голову повело в привычном неестественном наклоне, руки чуть подрагивали даже во сне. Дыхание ровное. Лицо спокойное. Анна выдохнула - каждый раз задерживала дыхание, когда смотрела на спящую дочь, словно боялась, что однажды не увидит этого ровного подъёма груди.

Она бесшумно поднялась. Диван жалобно скрипнул - старые пружины. Анна замерла. Ника не пошевелилась. Босиком по линолеуму - холодному, с пузырями в углах - она прошла на кухню. Три шага от дивана до дверного косяка, ещё два до газовой колонки. Включила свет. Лампочка под потолком без абажура моргнула и загорелась жёлтым, выхватив из темноты кафельный фартук с отколотым углом, раковину с подтекающим краном, стол, покрытый клеёнкой в цветочек, которую она меняла последний раз, когда Нике было десять.

Чайник поставила на конфорку. Чиркнула спичкой - руки привычно, провернули вентиль, поднесли огонь. Газ чихнул и занялся ровным синим пламенем.

Пока грелась вода, Анна достала из шкафчика пачку «Принцессы Нури» - дешёвый чай в пакетиках, по акции брала в «Пятёрочке». Пластмассовая хлебница, с крышкой - хранила половину буханки. Анна отрезала два ломтя. Один положила на тарелку, второй - себе. Масло - жёлтое, в мягкой упаковке - намазала тонким слоем, до прозрачности.

Хлеб хрустнул на зубах - вчерашний, но не чёрствый. Масло таяло на языке, оставляя жирный привкус. Она запила его обжигающим чаем - крепким, с горчинкой, без сахара. Сахар кончился в четверг, получка в понедельник.

Анна смотрела в окно. Там, за мутным стеклом, занимался серый осенний рассвет. Двор, заставленный ржавыми «Жигулями», мокрые листья на асфальте, качели с отломанной доской. Дом напротив - такая же серая пятиэтажка, с облупившейся штукатуркой и покосившейся антенной на крыше.

Она вспомнила, как двадцать лет назад смотрела в это же окно, держа на руках трёхмесячную Нику. Тогда ещё не было этих морщин - глубоких, как трещины на высохшей земле. Не было седины в русых волосах, которые она стягивала в хвост резинкой. Не было этой постоянной тяжести в пояснице и боли в коленях.

Нике только что поставили диагноз. ДЦП. Родовая травма. Гипоксия. Анна тогда не спала трое суток - всё читала медицинские справочники, взятые в районной библиотеке. Искала слово «излечимо». Не нашла.

Она работала медсестрой в городской больнице, в хирургии. График - сутки через трое. Соседка баба Зина, помогала смотреть за Никой. А потом Нике отказали в яслях. «Специализированное учреждение, - сказала заведующая, не глядя в глаза. - Или домашний уход». Анна уволилась на следующий день.

Чай остыл. Анна допила его залпом, ополоснула кружку - «Мир. Труд. Май», отколотая эмаль - и поставила на сушку. На часах-ходиках - старых, немецких, доставшихся от бабки - половина шестого. Пора.

Она тихо прошла в ванную. Умылась, почистила зубы пастой «Новый жемчуг». Переоделась в домашнее - старый спортивный костюм, на коленках вытертый, футболка с надписью. И пошла в комнату.

Ника спала на спине, закинув дрожащую руку на подушку. В сером утреннем свете, пробивающемся сквозь ситцевую занавеску, она выглядела ребёнком. Узкие плечи, бледная кожа, волосы - такие же русые, как у матери - разметались по подушке. Ей было двадцать лет, но в ней до сих пор угадывалась та девчонка, которая в пять лет впервые сказала «мама» - невнятно, через силу, с трудом выталкивая звуки из непослушного рта. Анна тогда плакала два часа.

Она села на край кровати - кровать жалобно скрипнула. Положила ладонь на плечо Ники, сжала легонько.

- Ника, солнышко, просыпайся.

Дочь открыла глаза. Серые - как у Анны. В них сразу, за долю секунды, промелькнуло что-то - испуг? узнавание? боль? - и тут же погасло, сменившись привычной тихой грустью.

- Мам, - прошептала Ника. Говорила она медленно, растягивая слова, иногда заикаясь на согласных. - Доброе... утро.

- Доброе, родная. - Анна погладила её по голове. - Как спалось?

Ника поморщилась - правая нога свело судорогой, Анна видела, как напряглись мышцы под тонким одеялом. Дочь не жаловалась. Давно перестала жаловаться.

- Спала. Кошмаров... не было.

Анна кивнула. Было время - года два назад - когда Нике каждую ночь снилось, что она падает. Бесконечно падает в чёрную пустоту, не может закричать, не может схватиться за край. Анна спала рядом, положив руку на дочь, чтобы та чувствовала тепло. А когда Ника просыпалась с мокрым лицом и дрожащими губами, Анна шептала: «Я здесь. Ты не упадёшь. Я держу».

Сейчас это прошло. Или Ника просто перестала рассказывать.

- Давай массаж делать? - спросила Анна, хотя знала ответ.

- Давай.

Ника закрыла глаза, когда мать стащила одеяло. Тело дочери - тонкое, с плохо развитой мускулатурой, с искривлённой спиной и поджатыми, напряжёнными ногами - было для Анны картой боли. Каждый позвонок, каждая скрученная мышца, каждый сустав, который не разгибался до конца. Она знала это тело лучше своего.

Массаж начинался с рук. Анна брала кисть Ники - холодную, с длинными тонкими пальцами, которые дрожали даже в покое - и начинала медленно, круговыми движениями разминать каждый сустав. Нежно. Без рывков. Ника иногда вздрагивала - слишком чувствительно, но молчала.

- Как вчера... двор мела? - спросила Ника, не открывая глаз.

- Нормально. Дождь был, листва прилипла. Тяжело.

- А дядя Гриша... приходил?

- Приходил. - Анна перешла к предплечью, разминая двуглавую мышцу. - Пьяный был.

Ника вздохнула.

- Он всегда... пьяный.

- Он одинокий, - мягко сказала Анна. - Жена ушла, детей нет. Работы нет - с тех пор как спина отказала. Что ему ещё делать?

- Пить?

- Или вешаться. - Анна замолчала, подбирая слова. - Он хороший человек, дочка. Помнишь, когда тебе было три года и я заболела пневмонией, он месяц ходил в магазин, готовил нам суп, носил тебя на руках, чтобы я поспала.

- Помню. - Ника открыла глаза. - Он... дал мне... копилку. Свинью. Синюю.

- Она до сих пор у тебя на полке стоит.

- Я знаю.

Анна перешла к ногам. Это было сложнее - ноги Ники жили своей жизнью, мышцы часто были в гипертонусе, их нельзя было разминать слишком сильно, только поглаживаниями, лёгкими надавливаниями, медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать спазм. Правая - хуже, левая - чуть лучше, но всё равно далеко от нормы. Ника не стояла с девяти лет. Не ходила - с шести. Когда-то она делала несколько шагов по комнате, держась за стену, потом мышцы отказали окончательно.

- Мам, - Ника снова закрыла глаза, голос её был тихим и каким-то отстранённым, - а почему ты... не вышла... замуж?

Руки Анны замерли на колене дочери. Она не ответила сразу - смотрела на исхудавшую дочернюю ногу, на выступающие кости, на бледную, почти прозрачную кожу с синеватыми прожилками вен.

- Тётя Зоя... с пятого этажа, - продолжала Ника, не открывая глаз, - говорила... ты красивая... Могла бы... найти.

- Тётя Зоя много чего говорит, - сухо ответила Анна и продолжила массаж. - Она говорит, что инопланетяне похитили её кота. А кот просто в подвал ушёл крыс ловить.

- Мам.

- Ника.

- Я серьёзно.

Анна вздохнула. Поставила руки на бёдра, выпрямила спину. Смотрела на дочь долго, пока та не открыла глаза - серые, взрослые не по годам.

- Моё счастье, - сказала Анна твёрдо, чеканя каждое слово, - это ты. Ты и есть моя семья. Моя любовь. Моя жизнь. Кому нужен мужик, который будет жаловаться, что ребёнок орет? Или что я не так готовлю? Или что мы не можем позволить себе поехать на море?

Ника молчала. В её глазах блеснули слёзы - она отвернулась к стене.

- Я... обуза, - прошептала она. - Ты из-за меня... работу... бросила.

- Я бросила работу, потому что работа не стоила того, чтобы оставлять тебя в интернате. - Анна наклонилась, взяла лицо дочери в ладони, повернула к себе. - Слышишь меня? Интернат для детей с ДЦП - это не место для жизни. Это выживание. И ты заслуживаешь не выживать, Ника. Ты заслуживаешь жить.

- Я... не живу. - Слёзы покатились по щекам. - Я сижу... в четырёх стенах. Я не могу... сходить... в туалет одна. Я не могу... почесать нос... если чешется. Я...

- Ты можешь мечтать. - Анна вытерла слёзы дочери пальцами. Грубыми, мозолистыми, с навсегда въевшейся грязью под ногтями. - Ты можешь читать. Ты можешь слушать музыку. Ты можешь рассказывать мне стихи. Ты можешь любить. Ты можешь быть мной любимой. Этого, поверь, достаточно. Многим людям и этого не хватает.

Ника молчала, глядя матери в глаза. Потом медленно, через силу, кивнула.

- Ладно. - Голос дрожал. - Ладно. Я... поняла.

- Ты ничего не поняла, - усмехнулась Анна. - И это нормально. Я тоже в двадцать лет ничего не понимала. Думала, что жизнь - это любовь, танцы и исполнение желаний.

- А... что жизнь?

Анна подумала.

- Жизнь - это встать в пять утра, заварить дешёвый чай, намазать масло на чёрствый хлеб, сделать дочери массаж, уйти на работу, где тебя никто не ждёт, вернуться, убрать, приготовить, помыть, уложить, не уснуть от усталости, а потом встать и повторить. - Она помолчала. - И в какой-то момент поймать себя на мысли, что ты счастлива. Потому что твоя дочь дышит. Потому что она улыбнулась. Потому что она сказала «мама». И это - всё.

Ника долго молчала. Потом протянула дрожащую руку и накрыла ею материнскую ладонь.

- Ты... хорошая... мама, - сказала она раздельно, с трудом, но твёрдо. - Самая... лучшая на свете.

Анна не заплакала. Она отвыкла плакать много лет назад - слёзы кончились, высохли, как колодец в засуху. Но что-то сжалось в груди, горячее, острое, как тот самый первый раз, когда она услышала «мама».

- Спасибо, - сказала она. - А теперь давай завтракать. Каша на плите стынет.

- А... что... за каша?

- Рисовая. С маслом.

- С... маслом?

- С маслом, - твёрдо повторила Анна. - Я вчера получила за уколы от бабы Шуры - пятьсот рублей. Купила масло. Настоящее. «Крестьянское». Вкусное.

Ника улыбнулась - редко, с трудом растягивая губы, но улыбка вышла настоящей.

На кухне пахло газом, старой колонкой и ещё чем-то - чем-то сладким и уютным. Рисовая каша, сваренная на молоке с щепоткой соли, с маленьким кусочком масла, которое Анна достала из холодильника - потемневшего, с намерзающим инеем агрегата, купленного ещё при царе Горохе.

Она кормила Нику с ложечки - медленно, терпеливо, давая время проглотить, не давая поперхнуться. Ника иногда отворачивалась - не хотела есть, но Анна не настаивала. Покормит позже, в обед, когда вернётся.

- Сегодня суббота, - сказала Анна, вытирая подбородок дочери полотенцем. - Я работаю только до двух. Потом вернусь, уберёмся, посмотрим телевизор. Передача про животных будет. Про леопардов.

- Леопарды...пятнистые, - сказала Ника. - Красивые.

- Очень. - Анна встала, убрала тарелку в раковину. Вымоешь, справишься?

- Справлюсь, - кивнула Ника. Иногда она могла мыть посуду - медленно, неуклюже, роняя тарелки, но Анна позволяла. Важно было чувствовать себя хоть немного нужной.

Анна переоделась. Рабочая форма - старые джинсы, свитер с катышками, куртка на синтепоне с чужого плеча. Волосы собрала в хвост, натянула кепку. Посмотрела на себя в маленькое зеркало в прихожей - сорок пять лет, выглядит на все пятьдесят, морщины вокруг глаз и рта, руки в мозолях и мелких порезах. «Красивая», - сказала Ника. Анна усмехнулась.

- Я ушла, - сказала она, возвращаясь в комнату. - Дверь запру, никому не открывай. Если что - звони мне.

- Позвоню, - ответила Ника.

Анна наклонилась, поцеловала дочь в лоб.

- Не скучай, - сказала она и вышла.

Запах подъезда ударил в нос - хлорка, которой тётя Клава с пятого этажа мыла полы каждую субботу, кислый запах кошачьей мочи (подвал был заселён бродячими кошками), дешёвый табак, перегар - остатки вчерашнего дяди Гриши. Лестница крутая, ступени стёртые, перила шатаются. Четвёртый этаж. Лифта нет - и не будет никогда.

Анна спускалась быстро, на автомате считая ступеньки. Которые она проходила по нескольку раз в день - когда шла на работу, когда возвращалась, когда выносила мусор, когда ходила в магазин. Тысячи раз за пятнадцать лет. Десятки тысяч.

На первом этаже - почтовые ящики с облезшей краской, лавочка с ободранным дерматином, дверь на улицу, обитая ржавым железом. Анна толкнула её плечом - ручка не открывалась изнутри, только снаружи.

Двор встретил сыростью и запахом прелых листьев. Субботнее утро, половина седьмого, двор был пуст. Только дворник дядя Вася - седой, сутулый, вечно пьяный - курил у мусорных баков.

- Здорово, Анна, - кивнул он. - Опять одна?

- Опять одна, - ответила Анна, беря метлу из подсобки. - А ты?

- А я всегда один. - Он затянулся, выпустил дым в серое небо. - Листву сгребать будем. Мокрая, зараза, тяжёлая.

- Будем.

Они работали молча - Анна сгребалa мокрые листья в кучи, дядя Вася грузил их в мешки. Мешки были тяжёлые - намокшая листва весила как мокрый песок. Они таскали их к контейнерам, благо бросать далеко не надо.

Работа дворника - это работа невидимки. Люди проходят мимо, не замечая, пока не наступит скользко или грязно. Пока не поймёт, что почистили. Анне нравилась эта незаметность - можно было думать. О чём угодно. О Нике. О том, не пора ли менять памперсы. О том, хватит ли денег до понедельника. О том, что купить на ужин.

Иногда она думала о прошлом. О том дне в родзале, когда Ника закричала - нет, не закричала, она не могла кричать, она синела, пуповина обвила шею, врачи что-то делали, торопились, кто-то кричал «давление падает», «кесарево», «поздно». Потом темнота. Потом маленькое тельце с закрытыми глазами, которое положили ей на грудь. «Жива», - сказала акушерка. И Анна заплакала - в первый и последний раз при чужих людях.

А потом была реанимация. Потом неонатолог с усталым лицом: «Детский церебральный паралич. Степень тяжести определим позже». Анна не поняла тогда. Вернее, поняла умом, но не сердцем. Сердце отказывалось верить, что её девочка, такая маленькая, такая тёплая, никогда не будет танцевать. Никогда не побежит по травке босиком. Никогда...

Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Нельзя. Нельзя сейчас.

К десяти часам управились с двором. Дядя Вася ушёл в подсобку - маленькую каморку с обогревателем, продавленным диваном и вечным запахом махорки - достал кипятильник, поставил чай. Анна налила себе кружку.

- Твоя как? - спросил дядя Вася, глядя в кружку.

- Нормально.

- Не нормально, - хмыкнул он. - Не бывает нормально с такой болезнью. Я знаю. У брата сын - такой же. Спинальная мышечная атрофия. Три года назад умер. Девятнадцать лет было.

Анна замолчала, сжимая кружку.

- Я не к тому, чтобы пугать, - добавил дядя Вася, спохватившись. - К тому, что ты - молодец. Другие сдаются. А ты - нет.

- Спасибо, - тихо сказала Анна. Выпила чай, поставила кружку. - Мне нужно домой на час, проведать. Вернусь.

- Иди, иди.

Она почти бежала до подъезда, взбежала на четвёртый этаж, открыла дверь. Тишина. В комнате Ника сидела в коляске - специальной, ортопедической, с высокой спинкой и фиксаторами на колёсах - и смотрела в окно.

- Мам, - сказала она, не оборачиваясь. - Ты... рано.

- Перерыв. - Анна подошла, встала рядом. В окне был виден тот же двор, мокрые деревья, качели с отломанной доской. - Как ты?

- Нормально. Дядя... Гриша... заходил.

- Трезвый?

- Пьяный. Через дверь сказал, что... завтра... придёт трезвый. Поможет... спустить коляску.

Анна закрыла глаза. Дядя Гриша каждую субботу клялся, что в воскресенье будет трезвым. И каждое воскресенье приходил с перегаром. Они спускали коляску с четвёртого этажа. Потому что одной Анне было не под силу - коляска тяжёлая, Ника тоже не пушинка, лестница крутая, без лишних рук никак.

- Посмотрим, - сказала Анна. - Ты есть хочешь?

- Не... очень.

- Я принесла. - Анна достала из сумки вкусную булочку с повидлом, которую купила в обед по дороге домой - Поешь.

Ника взяла булочку дрожащей рукой, откусила маленький кусочек. Жевала медленно.

- Мам, - сказала она с набитым ртом. - А... ты веришь... в чудеса?

Анна хотела ответить что-то ироничное - про то, что чудо - это когда колонка не взрывается, или когда Ника не болеет две недели подряд. Но посмотрела на дочь - в её серые глаза, в которых жила такая отчаянная, такая непобедимая надежда, что слова застряли в горле.

- Верю, - сказала она. - Когда ты улыбаешься - я верю.

Ника улыбнулась - той своей редкой, драгоценной улыбкой.

- А мы завтра... пойдём... в парк?

- Завтра - в парк, - пообещала Анна. - Обязательно.

Она провела с дочерью ещё полчаса - помогла сходить в туалет, перестелила постель, поправила подушку. Потом вернулась во двор, доработала до двух.

В два часа пошёл дождь. Мелкий, холодный, осенний. Анна добила последние мешки и пошла домой, мокрая, уставшая, с больной поясницей.

Дома приготовила ужин - макароны с тушёнкой (тушёнка была дешёвая, с жиром и хрящами, но Ника любила). Убралась - протёрла полы, вынесла мусор. Сменила Нике постельное.

В семь вечера пришёл дядя Гриша.

Он был с похмелья - это чувствовалось ещё до того, как он переступил порог. Запах перегара и махорки заполнил коридор, смешался с запахом газа и стирального порошка.

- Анна, привет, - сказал он, вваливаясь в прихожую. Грузный, лысеющий, с красным лицом и добрыми-добрыми глазами. - А я... это...

- Гриша, ты обещал, - устало сказала Анна, закрывая дверь.

- А что я обещал? - Он сел на табуретку у двери, тяжело дыша. - Я всегда... своё слово держу. Завтра... завтра буду трезвый. Как стеклышко. Помогу... спустить... коляску. В парк... пойдём.

- Ты и сегодня так говорил.

- А сегодня... сегодня я выпил... немного потому что... - Он замолчал, сжал голову руками. - Потому что скучно, Анна. Тоска. Жена ушла. Детей нет. Работы нет. Один... в четырёх стенах. Хоть волком вой.

- У нас тоже четыре стены, - сказала Ника из комнаты. - И ничего... мы... не воем.

Дядя Гриша поднял голову, посмотрел в сторону её голоса.

- Ты - молодец, Ника, - сказал он. - Сильная. Вся в мать. А я - слабак. Пью, потому что слабак.

- Перестань себя жалеть, - бросила Анна, наливая ему чай. - На, выпей, протрезвеешь.

Он взял кружку, подул на чай.

- Завтра, Анна. Честно. Буду трезвый. Помогу. Я... когда трезвый, я сильный. Помнишь, как мы коляску в прошлый раз спускали? Я как бык был.

- Как бык после трёх рюмок, - усмехнулась Анна. - Ладно, Гриша. Завтра - в десять утра. Жду трезвым и выбритым. Понял?

- Понял. - Он допил чай, поставил кружку на стол, тяжело поднялся. - Пойду я. Спать. Чтобы... завтра...быть в форме.

- Иди.

Он пошёл к двери, пошатываясь, потом остановился, обернулся.

- Анна, - сказал он тихо. - Ты бы... выходила... замуж. А? Я бы... присматривал... за Никой. Помогал бы.

Анна посмотрела на него долгим взглядом.

- Иди спать, Гриша.

Он ушёл. Хлопнула дверь внизу - он жил этажом ниже. Анна вздохнула, заперла дверь на щеколду.

В комнате горел ночник - керамическая роза, купленная на рынке, с тусклой лампочкой внутри. Ника сидела в коляске, глядя в тёмное окно. На улице моросил дождь.

- Ложимся? - спросила Анна.

- Давай... ещё... посидим, - попросила Ника. - Звёзды... сегодня... видно.

Анна подошла к окну. В щель между тучами действительно проглядывало несколько звёзд - бледных, дрожащих, далёких.

- Загадай желание, - сказала Анна.

- Не... сбываются, - тихо ответила Ника.

- Загадай всё равно.

Ника помолчала. Смотрела на звёзды долго, так долго, что Анна уже подумала - заснула с открытыми глазами. Но потом дочь прошептала:

- Пусть... мама... будет счастлива. А я... как-нибудь.

Анна не ответила. Стояла у окна, положив руку ей на плечо, и смотрела на звёзды. На серое небо. На мокрый асфальт внизу.

Потом она разложила диван, помогла Нике лечь - подняла, перенесла, уложила, поправила подушку и одеяло. Сама легла рядом, на расстоянии вытянутой руки.

В темноте она слушала дыхание дочери - ровное, спокойное, живое. Не спала. Думала о завтрашнем дне. О парке. О коляске, которую нужно спустить. О дяде Грише, который, может быть, будет трезвым.

- Завтра, дочка, - прошептала она в темноту. - Завтра пойдём в парк гулять.

Дождь стучал по подоконнику. Где-то вдалеке лаяла собака. Пахло газом, мокрой листвой и надеждой.

Ника не спала. Она смотрела на звёзды через мутное окно и загадывала желание. Одно и то же. Каждую ночь.

«Пусть мама будет счастлива».

А звёзды молчали.

Но только не этой ночью.

Глава 1 Девушка, которая мечтала танцевать

Ника проснулась от запаха блинов.

Этот запах - тёплый, масляный, с лёгкой горчинкой пригоревшего краешка - проник в её сон, свернулся там рыжим котёнком и мягкими лапами вытолкнул на поверхность сознания. Она открыла глаза - серый утренний свет, ситцевая занавеска, трещина на потолке в виде карты Африки. И запах. Такой знакомый и такой вкусный.

- Мам? - позвала Ника. Голос хриплый со сна, слова выходят с трудом, но мать слышит - всегда слышит.

- Проснулась, соня! - Голос Анны доносился с кухни, и в нём - Ника не поверила своим ушам - звучала музыка. Не радио, нет - сама Анна напевала что-то старомодное, из тех песен, которые крутили до её рождения. - Сейчас несу!

Ника попыталась приподняться на подушке. Тело слушалось плохо - как всегда по утрам: мышцы затекли, руки дрожали сильнее обычного, шея сама сворачивалась в привычный неестественный наклон. Она зажмурилась от отчаяния, которое приходило каждое утро и уходило только к вечеру, когда усталость пересиливала боль. Но сегодня запах блинов был сильнее отчаяния.

Анна вошла с подносом - старым, фанерным, расписанным петушками. На подносе дымилась тарелка с горкой блинов, таких тонких, кружевных, с коричневыми подпалинами по краям. Рядом - блюдце со сгущёнкой, ложка и кружка чая.

- Воскресный завтрак, - объявила Анна, ставя поднос на тумбочку. Она выглядела иначе - Ника заметила сразу. Волосы не в хвосте, а распущены, падают на плечи. На лице - не усталость, а что-то другое, чему Ника не сразу нашла название. Ожидание. Анна ждала чего-то. Или кого-то.

- Мам, что... случилось? - спросила Ника, пытаясь сесть ровнее.

- Ничего не случилось. - Анна подложила под спину дочери подушку, поправила одеяло. - Воскресенье. Хорошая погода. Дядя Гриша обещал быть трезвым. Мы идём в парк.

Ника замерла.

- Правда?

- Правда. - Анна взяла блин, свернула треугольником, макнула в сгущёнку и поднесла к Никиным губам. - Открывай рот.

Ника послушно открыла рот. Тёплый блин растаял на языке - сладкий, масляный, невероятный. Она чуть не заплакала. Анна не пекла блинов уже давно. Ника не могла вспомнить, когда в последний раз ела блины. Может быть, на прошлый день рождения? Или на Новый год?

- Вкусно? - спросила Анна.

- Очень, - прошептала Ника, прожёвывая. - Ты... испекла... специально?

- Специально. - Анна кормила дочь, ловко сворачивая один блин за другим. - Я вчера после работы зашла в магазин. Взяла яйца, молоко, муку. Утром встала в половине пятого, замесила тесто.

- В... половине... пятого?

- А что мне, спать, что ли? - усмехнулась Анна. - Сегодня важный день.

Ника смотрела на мать, и в груди разрасталось что-то тёплое, огромное, невыразимое. Она хотела сказать «спасибо», но слова застревали - было их мало, всегда мало, и они не вмещали всего, что она чувствовала. Поэтому она просто жевала блины, пила чай и позволяла себе верить, что сегодня будет хороший день.

В дверь постучали ровно в десять.

Три коротких удара - дяди Гришина манера. Анна пошла открывать, вытирая руки о фартук. Ника прислушалась - голоса в прихожей, женский и мужской, обычные приветствия, потом шаги. И когда дядя Гриша вошёл в комнату, Ника не узнала его.

Он был трезв.

Это было так неожиданно, что Ника на секунду потеряла дар речи. Дядя Гриша - старый добрый выпивоха с нижнего этажа - стоял на пороге её комнаты выбритый, причёсанный, пахнущий одеколоном. Не перегаром, не махоркой, а «Шипром» - дешёвым, резким, но таким праздничным.