Полная версия
По краям карты, вразнобой, как шифр, были нарисованы маленькие, идеально ровные геометрические фигуры: кубы, октаэдры, додекаэдры. Возле каждого — стрелка, указывающая внутрь земли, и число, похожее на глубину: 120м, 340м, 500м… Рядом с фигур стояли пометки отца Алисы: «Резонансная аномалия», «Точка стабильного искажения», «Предполагаемый фокус сингулярности (?)».
— Он считал, что это не просто шахта, — тихо объясняла Алиса, водя пальцем по линиям. — Он верил, что под нами существует… кристаллическая решётка иного порядка. Как будто сама земная кора в этом месте имеет дефект, повторяющуюся структуру. Эти фигуры — узлы этой решётки. А шахта — место, где она… треснула.
Рома молча слушал, чувствуя, как от этих слов по спине бежит холодок узнавания. Кристаллическая решётка… Уль-Нор. Мир, построенный на иных геометрических принципах. Краев-старший, даже не спускаясь в сам ад, смог математически вычислить его проекцию на наш мир.
— А это что? — Рома указал на странный значок в стороне от основных фигур, похожий на глаз в треугольнике, от которого расходились волнистые линии. Возле него стояла единственная эмоциональная пометка: «Н. З. Не приближаться. Зеркало без отражения.»
— Не знаю, — честно ответила Алиса. — Но это единственная пометка, где он нарушил свой сухой тон. И смотрите сюда.
Она открыла потрёпанную тетрадь в коленкоровом переплёте — копию полевого дневника. Листала страницы, заполненные замерами, зарисовками пород, и остановилась на одной из последних записей. Датированной за неделю до исчезновения.
«Запись от 14.08.1984.
Сегодня подтвердилось. Аномалия — живая. Вернее, она реагирует.
Использовал маятник с образцом керна из скважины №7 (глубина 80м, зона синей глины). Наблюдал отклонение, не поддающееся объяснению гравитацией или магнетизмом. Затем… затем последовал «ответ».
Не звук. Давление в ушах. И… картина. Чёткая, как вспышка.
Видел пещеру. Стены не из камня, а из тёмного, идеально гладкого вещества, в котором пульсировали жилы света. И в центре — фигура. Не человек. Сущность в струящихся синих одеяниях, покрывающих всё тело, как план. Её лицо скрывала белая, гладкая маска, напоминающая полированную кость, от которой отходили два изогнутых, подобно кристаллам, рога. На груди у неё висел амулет — зелёный глаз, мертвенно-светящийся. А вокруг… вокруг в воздухе плавали другие глаза. Сотни зелёных глаз, составляющих её ауру, её поле зрения.
Сущность подняла голову. Все глаза разом повернулись на меня. Через маятник, через образец, через километры породы.
И передала мысль. Не слово. Пакет данных. Схему.
Я не понял и десятой доли. Но я понял суть: это — просьба о помощи. Или… инструкция по эксплуатации. Для того, кто придёт позже. Кто сможет понять.
Завтра иду к Нолку. Надо проверить, не брежу ли я. Если он увидит то же… значит, мы на пороге чего-то, после чего геология уже никогда не будет прежней.»
На следующей странице была лишь одна фраза, нацарапанная дрожащей рукой:
«Нолк подтвердил. Он называет это место „Приёмником“. А ту сущность — „Хранителем Разума“ или „Смотрителем Пустоты“. Мы обречены это исследовать. Бог, прости нас.»
В квартире повисло молчание. Рома смотрел на описание и почувствовал, как знакомый до жути холодок пробежал по позвоночнику. Он уже видел этого Хранителя — не в видениях, а в глубинах собственного кристалла, ощущал его безличный, аналитический взгляд.
— «Хранитель Разума», — прошептал он. — Он… он не просто наблюдал. Он пытался установить контакт. Через породу, через «резонансные узлы». Ваш отец и Нолк стали антеннами.
— И что он им передал? Какую «инструкцию»? — спросила Алиса, её голос дрогнул.
— Думаю, — Рома медленно поднял руку к своему лбу, — инструкцию по созданию интерфейса. По выращиванию кристалла, способного воспринимать их мир. Нолк получил свой кристалл в Уль-Норе. А ваш отец… он получил чертёж. И, возможно, передал его дальше. Тому, кто был достаточно одержим, чтобы воплотить его в жизнь. Каким-то образом информация о кристаллах перешла в народ. Позже дошло и до Антона.
Мысль была ошеломляющей. Что если одержимость Антона, его поиски «Камня, что возвращает души», не были случайностью? Что если его навели на эту мысль?
Внезапно кристалл на лбу Ромы взревел.
Это не было ни болью, ни вибрацией. Это был чистый, невыносимый сигнал. Белый шум из другого измерения, ворвавшийся прямо в мозг. Рома вскрикнул, схватившись за голову, и отшатнулся от стола.
И началось преображение.
Сначала из-под манжеты его старой рубашки, по запястью, поползла золотая нить. Не татуировка, а словно живой, светящийся орнамент, проступающий из-под кожи. Она изгибалась, ветвилась, превращаясь в сложную печать — спирали, углы, руны, напоминающие схемы из тетрадей Нолка. Печать поползла вверх по руке, к локтю, разливаясь по коже тёплым, пульсирующим золотым светом. То же самое происходило и на другой руке, он чувствовал, как узоры зажигаются на груди, на шее.
— Рома! Ваши… ваши глаза! — в ужасе воскликнула Алиса.
Он поднял взгляд. В тусклом отражении оконного стекла он увидел своё лицо. По коже, от висков, по скулам, спускались к челюсти изящные, геометричные золотые арнаменты. А его глаза… Серые, усталые глаза на секунду вспыхнули тем самым ясным, пронзительным жёлтым цветом, который он не видел с тех пор, как смотрел в глаза Антона, охваченного манией в пещерах Уль-Нора. Цвет активного кристалла, цвет подключённого интерфейса.
Перед его внутренним взором, затмевая комнату, вспыхнул образ.
Та самая пещера с пульсирующими жилами. И в центре — Он. Хранитель Разума. Высокий, иератический. Струящиеся синие одеяния, похожие на застывший дым или тяжёлый шёлк, скрывали всё тело, не оставляя ни щели. Белая костяная маска без единой черты, только гладкая кривизна, увенчанная парой изогнутых, подобно горному хрусталю, рогов. На груди — амулет: огромный, немигающий зелёный глаз, излучающий фосфоресцирующий, ядовитый свет. И вокруг, в пространстве, висели, вращались, смотрели сотни других зелёных глаз, нарисованных на самом воздухе, составляющих его многогранное, всевидящее сознание.
Все эти глаза — и большой амулет, и малые в ауре — уставились на Рому. И в сознание ворвалась прямая трансляция мысли, холодной и отточенной как алмазный резец.
«Интерфейс активирован. Носитель „Рома“. Био-проводимость: приемлемая. Ментальная устойчивость: низкая. Начинаю калибровку каналов. Проявляю узлы подключения (золотые печати). Стабилизирую оптический сенсор (жёлтый пигмент радужки). Это временно. Для эффективной работы потребуется полная синхронизация. Готовьтесь. Цель операции „Санация“ ждёт.»
Это был не диалог. Это был отчёт системы оператору о начале процесса. Хранитель не спрашивал. Он действовал. И использовал тело и душу Ромы как плацдарм.
Стеная, Рома с силой ухватился за край стола, пытаясь мысленно оттолкнуть вторжение. «Уходи! Я не твой инструмент!»
В ответ по золотым узорам на его коже пробежала волна ледяного огня. Боль была ослепительной, но короткой. И она принесла не отступление Хранителя, а новый пакет данных: чертежи «резонансного инвертора», схемы подключения, расчёты. И ясное, недвусмысленное ощущение: сопротивление бесполезно и нерационально. Это оптимальный путь.
Золотой свет на коже стал тускнеть, сворачиваясь обратно к кристаллу на лбу. Жёлтый огонь в глазах погас, сменившись привычной серой усталостью, но в глубине ещё тлел золотистый отсвет. Рома, тяжело дыша, опустился на стул. Рубашка была мокрой от пота.
— Что это было? — прошептала Алиса. Она не сбежала. Она смотрела на него с ошеломлённым, но не отвращённым интересом учёного, видящего невозможное. — Эти узоры… они похожи на отцовские схемы «энергетических потоков». Но живые.
— Это… цена билета, — хрипло сказал Рома, потирая запястье, где кожа ещё горела. — Он калибрует меня. Как прибор. Готовит к чему-то большему. К «полной синхронизации».
Рома помолчал. Надеюсь, хоть обновления не надо будет скачивать. У меня интернет медленный…
— Он сглотнул. — У нас мало времени. Он решил, будет действовать. Через меня. Нам нужно попасть в шахту до того, как он завершит эту… настройку.
— Вы говорите, как будто это компьютерный вирус, — сказала Алиса.
— Хуже, — Рома горько усмехнулся. — Вирус хочет разрушить систему. Хранитель Разума хочет её оптимизировать. Стереть всё лишнее. И моя воля, мои страхи, мои воспоминания — они для него лишние. Как и личность Максима. Как, думаю, и личность вашего отца в своё время.
Он посмотрел в окно. День клонился к вечеру.
— Мы идём завтра на рассвете, — его голос был тихим, но в нём звучала сталь. — Нужно снаряжение. Фонари, верёвки, газоанализатор. И… нам понадобится тот самый «керн из синей глины». Он — физический ключ, антенна. Если Хранитель говорил через него с вашим отцом, то, возможно, через него же мы сможем сказать что-то ему в ответ.
— Он в музее горного института, в запасниках, — быстро ответила Алиса, её ум уже переключился на практические задачи. — У меня есть доступ. Я возьму его сегодня.
— Только осторожно, — предупредил Рома. — Если там сработает сигнализация, не говори охранникам, что это для связи с подземным демоном. Скажи, что для удобрения гераней.
Когда Алиса ушла, Рома остался один. Он закатал рукава. На коже, от запястий до локтей, остались невидимые на ощупь, но видимые при определённом свете бледно-золотые следы, как шрамы от только что снятых повязок. Он подошёл к зеркалу в ванной, включил свет и пристально посмотрел в свои глаза. В глубине радужки, вокруг зрачка, слабо мерцал золотой ободок. Напоминание. Клеймо.
Он прикоснулся пальцами к горящему кристаллу на лбу.
— Я не твой инструмент, — повторил он, глядя в свои глазницы, но увидев чужие глаза. — Я не стану твоим сосудом. Я — мост. И мосты бывают двусторонними.
Из глубины, оттуда, где сейчас обитала тень Хранителя, донеслась не мысль, а эмоциональный отголосок. Холодное, безличное любопытство, смешанное с лёгким нетерпением. Как у исследователя, который видит, что подопытная мышь пытается грызть стенки лабиринта, вместо того чтобы бежать к сыру.
Глава 10. Прививка от пустоты
Сон навалился на Рому, как тяжёлый, влажный мешок, сразу после того, как он лёг в постель. Это был не отдых, а погружение — стремительное и неотвратимое.
Он не видел себя со стороны. Он был другим.
Первое осознание: холод. Пронизывающий, идущий не от воздуха, а изнутри костей. Ледяная игла в самом сердце.
Второе: запах. Пыль, порода, сырость и… озон. Запах статического электричества перед грозой, но заключённый в каменных стенах.
Третье: зрение. Он смотрит на свои руки — мозолистые, в грязи и царапинах, руки геолога. Перед ним — стенка штрека, но не обычная. Она мерцала. Тёмный сланец прорезали тончайшие, словно волосы, жилки синего света. Они пульсировали в такт какому-то далёкому, чуждому ритму.
Это не моё тело, — успела мелькнуть мысль Ромы, но её тут же смыло приливом чужого ужаса. Чистого, животного, всепоглощающего страха.
— Пётр, ты слышишь? — чей-то голос, приглушённый, полный такого же страха. Нолк. Это голос Нолка, но молодого, живого, не сломленного ещё годами в ловушке.
Я — Пётр Краев. Осознание пришло вместе с памятью. Экспедиция. «Глубокий рудник №7». Аномальные показания приборов. И этот… шёпот. Который начался три дня назад. Не в ушах. В костях. В самой крови. Шёпот, состоящий из обрывков чужих мыслей, чужой тоски, чужого голода.
— Слышу, — собственный голос Краева (и Ромы) прозвучал хрипло. — Он становится громче. Он… он узнаёт нас.
Внезапно, светящиеся жилы в стене вспыхнули. Синий свет ударил в глаза, ослепляя. И в нём, как в кинопроекторе, замелькали образы.
Больничная палата. Запах антисептика и смерти. Человек (врач?) в белом халате стоит над телом. Но это не медицинская процедура. Его руки… его руки погружаются в грудь пациента, не оставляя ран. И вытягивают оттуда клубок сияющего, золотого света — душу? Память? Нить? Лицо врача искажено не злобой, а холодным, клиническим голодом. Это было видение не из этого мира. Это был сигнал, передача данных о самом принципе «Голода» — вселенской болезни, пожирающей связи между душами.
Затем видение сменилось. Знакомая общага. Антон, молодой, но глаза уже пустые, стоит над столом с чертежами. Из его тени на стену падает не его силуэт, а нечто большое, рогатое, с сотней глаз. И из этой тени тонкая, чёрная щупальце протягивается к спящему на соседней койке Роме… но не касается его. На лбу у спящего Ромы слабо мерцает тусклый кристалл. Щупальце отдергивается, как от раскалённого железа, и вновь уходит в тень Антона.
— Он показывает механизм, — прошептал Краев, и Рома внутри него понял. Это не просто кошмар. Это диагностика. Сущность «Голода» демонстрировала себя, как вирус под микроскопом. Она вселялась в тех, в ком была пустота. Травма, потеря, отчаяние — они создавали брешь. Антон после смерти Валери стал идеальным сосудом. А теперь «Голод» искал новые пустоты здесь, в шахте. И находил их. Он чувствовал страх экспедиции, их растерянность, их незнание.
— Он идёт по нам, как по списку, — сказал Нолк, его голос стал ледяным. — Кого выбрал?
Внезапно, боль. Острая, режущая, в виске. У Ромы-Краева. Чёрная, холодная нить, невидимая, но ощутимая, уже впустила своё жало в его разум. Он чувствовал, как чужая тоска начинает заполнять его, вытесняя его собственные мысли, его воспоминания об Алисе-малышке, о жене. Пустота. Здесь есть пустота. Страх оставить их. Страх не вернуться. Это вход.
— Ко мне… — с трудом выдавил Краев. — Он заходит через меня.
В глазах Нолка мелькнуло нечто страшное — не страх, а решимость. Безумная, отчаянная решимость учёного, видящего единственный выход из эксперимента.
— Нет! — крикнул Нолк. — Не отдавайся! Закрой брешь! Чем-то… чем угодно!
— Чем?! — закричал Краев, падая на колени, хватаясь за голову. Холод расползался по мозгу, как паутина.
И тут взгляд Нолка упал на образец. Тот самый «керн из синей глины», лежащий в ящике с инструментами. В нём слабо пульсировал тот же синий свет, что и в стене. Не источник «Голода», а его частица, нейтральный носитель информации.
— Кристалл! — выдохнул Нолк. — Информационная матрица! Он может занять место! Он может стать… искусственной душой, заплатой! Если встроить его в точку входа, он займёт пустоту, не оставив места для Голода!
Это была безумная идея. Но другой не было.
Рома-Краев видел, как Нолк хватает геологический молоток и долото. Видел дикий, исступлённый свет в его глазах. Видел, как он приближается с куском синего камня.
— Держись, Петр! Это будет больно! Но это сработает! Должно сработать!
И была агония. Не физическая — та была лишь вспышкой, когда заострённый кристалл вдавили в кожу на лбу. Настоящая агония была ментальной. Чужая, холодная, геометричная информационная структура врывалась в сознание, не стирая его, а… инкапсулируя. Окутывая его «я» защитным, кристаллическим коконом. Это было похоже на то, как живым заливают бетон. Ты остаёшься собой, но навеки замурован, отрезан от мира простых чувств.
Чёрная нить «Голода», наткнувшись на эту кристаллическую преграду, завизжала и отступила. Она не могла проникнуть туда, где уже не было пустоты, а была плотно упакованная, чужая система.
Краев лежал на полу, дыша, как рыба на берегу. На его лбу, в кровоточащей ранке, мерцал крошечный осколок синего кристалла. Он был спасён. Но спасение было тюрьмой. Он чувствовал, как его собственные эмоции приглушаются, как мир становится чуть более отстранённым, математичным. Цена.
И последнее, что увидел Рома глазами Краева, прежде чем сновидение начало таять, — это взгляд Нолка. Взгляд полный ужаса, вины и… надежды. Он нашел метод. Ужасный, калечащий, но метод.
Рома проснулся с воплем, вырывающимся из пересохшего горла. Он сидел на кровати, вся простыня мокрая от холодного пота. Его руки тряслись. Он поднял их к лицу, ожидая увидеть мозоли геолога, но увидел свои, привычные, учительские пальцы.
Дыхание вырывалось прерывисто. Сердце колотилось где-то в горле.
Он медленно, почти боясь, дотронулся до лба. Кристалл под кожей горел теплом, живым, почти утробным. Не холодом вторжения, а теплом… защиты.
И озарение ударило, как молния.
Он не попал под воздействие Голода только из-за кристалла.
Не потому, что был сильнее. Не потому, что был умнее или морально устойчивее. Антон, его лучший друг, пал. А он, Рома, уцелел. Все эти годы он носил в себе стыд выжившего, чувство вины, что не смог удержать друга. А ответ был прост, ужасен и механичен.
Когда «Голод» прорвался в их мир через разорванную Нить Антона, он искал пустоты. Антон был идеальной пустотой — выжженной горем, виной, одержимостью. Рома рядом с ним тоже нёс потерю, страх, травму — он был уязвим. Но в его психическом теле уже была заплатка. Кристалл, вживлённый Хранителем Разума в Святилище Мысли. Чужеродная, холодная структура, занявшая место, которое могла бы занять инфекция.
Он не сопротивлялся лучше. Его просто… заранее вакцинировали. Сделали непригодным сосудом. Спасли, искалечив.
Он не был героем. Он был привитым. И эта прививка спасла его душу, но обрекла на вечную разобщённость с миром, на жизнь «смотрителя», на холодок отчуждённости, который он всегда списывал на характер или усталость.
И теперь эта же «прививка» готовилась взять над ним полный контроль, потому что её создатель — Хранитель — считал человеческую часть Ромы «нестабильным элементом».
Рома сполз с кровати, подошёл к окну. На улице был предрассветный час, самый тёмный. Он смотрел на своё отражение в стекле — бледное, измождённое лицо с горящей точкой на лбу.
Теперь он понимал. Понимал истоки своей «устойчивости». Понимал, почему «Голод» в Максиме говорил с ним, а не просто пытался поглотить — потому что в Роме он видел не добычу, а аналогичную структуру, кристаллическую, чужеродную. Видел родственное, но враждебное.
И понимал, что спасти Максима по методу Нолка — значит искалечить его. Вживить ему кристалл, превратить в такого же отчуждённого «носителя», как он сам, как его отец. Была ли в этом жизнь? Или просто существование?
Но был ли у него выбор? «Голод» не оставлял пустых. Либо он заполнит Максима собой, либо его место займёт холодный разум кристалла.
Рома сжал кулаки. Нет. Должен был быть третий путь. Не вытеснение одной чужеродной структурой другой. А усиление своего. Того самого «якоря» — воспоминания о воздушном змее, о ветре. Нужно было не латать дыру, а наращивать края, чтобы она затянулась сама.
Он повернулся от окна. Через час должна была прийти Алиса. Они спустятся в шахту. Не только за ответами, но и за инструментом. Не для того, чтобы калечить, а чтобы понять, как работает эта «кристаллическая память», и обратить её себе на пользу. Чтобы договориться с Хранителем не с позиции слабости «носителя», а с позиции силы партнёра, понимающего правила игры.
Он был привит. Что ж. Значит, у него был иммунитет. И этот иммунитет он мог использовать как оружие. Впервые за многие годы в его усталых глазах, рядом с золотым отблеском кристалла, вспыхнул не просто отсвет, а огонь. Не ярости, а решимости.
Он больше не был просто жертвой обстоятельств или инструментом в чужих руках. Он был носителем. И пора было научиться управлять своей болезнью, прежде чем она — или тот, кто её создал, — начнёт управлять им.
Глава 11. Инструкция по содержанию призрака
Рассвет застал их у подъезда дома Максима. Воздух был колючим, морозным, но не свежим. Он казался спёртым, как в больничной палате. Алиса приехала на своей старой «Ниве», в багажнике — рюкзаки с оборудованием и бесценный, украденный из музея, образец синей глины с вкраплениями кристалла, упакованный в свинцовый футляр
Лицо матери Максима, открывшей дверь, было серым от бессонницы и беспомощности.
— Он не спит, — прошептала она, пропуская их. — Сидит. Смотрит в стену. И… и в комнате холодно. Батареи горячие, а холодно.
Они зашли. В комнате Максима дышалось, как в холодильнике. Подросток сидел на краю кровати, одетый в тёплую куртку поверх пижамы. Его руки лежали на коленях ладонями вверх. Взгляд был устремлён в пустоту. На стене напротив, на обоях, проступил иней. Не просто налёт, а сложный, ветвистый узор, похожий на схему кровеносной системы или мицелий гриба.
Рома подошёл, присел на корточки перед ним.
— Максим. Ты здесь?
Глаза мальчика медленно, с трудом сфокусировались на нём. В глубине зрачков плавало что-то чужое.
— Он… рисует карту, — тихо сказал Максим. Голос был плоским. — Говорит, чтобы ты не мешал. Говорит… скоро придёт Надзиратель. Проверить работу.
Надзиратель. Хранитель Разума. «Голод» знал о нём. И боялся? Или ждал?
— Какую карту, Максим?
— Где все пустые места. Где можно… войти. Их много. Больше, чем ты думаешь.
Алиса, осматривавшая узор инея, ахнула. Она вытащила из кармана копию отцовской карты и приложила к стене. Контуры узора почти идеально совпадали с контурами «резонансных аномалий» вокруг шахты. «Голод» не просто мучил мальчика. Он использовал его тело как приёмник и ретранслятор, уточняя карту проникновения в наш мир.
— Рома, — тихо позвала Алиса, указывая на один из «узлов» на стене. Рядом с ним иней сложился в странные, угловатые письмена. Не русские, не латиница. Знаки, напоминающие печати на руках Ромы. И среди них — чёткий, ясный зелёный глаз, выведенный изморозью. Знак Хранителя.
«Голод» не просто бушевал. Он сигналил. Паника сменилась леденящим пониманием: это была не атака. Это была подготовка к инспекции. «Голод» как вышедший из-под контроля эксперимент приводил себя в порядок перед приходом учёного.
Рома взял Максима за руки. Они были ледяными.
— Слушай меня. Ты должен бороться. Не с ним. Со своими воспоминаниями. Всё, что важно для тебя. Держи это в голове, как в крепости. Не давай ему это съесть.
— Он говорит, мои воспоминания — слабые. Как бумажные стены, — безразлично ответил мальчик.
— Тогда укрепляй их! — резко сказал Рома, заставляя себя быть жёстким. — Вспоминай запахи. Звуки. Жар от костра, если помнишь. Крик чайки. Вкус газировки, которая щиплет язык. Всё, что ощущаемо. Он этого не понимает. Он понимает только схемы и пустоты. Заполняй пустоты жизнью!
В глазах Максима на мгновение мелькнула искра — растерянности, может быть, надежды. Он слабо кивнул.
Рома подошёл к родителям в кухню. Их лица были масками ужаса.
— Слушайте внимательно. Это не болезнь в обычном смысле. Это… заражение средой. Есть строгие правила. Нарушение — хуже смерти для него.
Он выложил инструкцию, чётко, как приказ:
1. Тишина и покой. Никаких гостей, музыки, телевизора на повышенной громкости. Любой шум — это вибрация, которая может резонировать с «ним».
2. Изоляция от триггеров. Никаких поездок на вокзал, рынки, в крупные магазины. Никаких яблок в доме (мать недоумённо всплеснула руками, но кивнула). Никаких разговоров о детских домах, сиротах, потере. Ничего, что может ассоциироваться с чужим горем.
3. Температурный контроль. Грейте его. Горячий чай, грелки, тёплые одеяла. Холод — его стихия. Не давайте ему закрепиться.
4. Постоянный контакт. Говорите с ним. О простом. О погоде. О своих рабочих делах. О старых, добрых, скучных семейных историях. Наполняйте пространство вокруг него обыденностью. Ему нужна скучная, предсказуемая реальность как противовес.
5. Если на стенах, окнах снова появится иней или узоры — не стирайте. Сфотографируйте и сразу шлите мне. Это карта его действий.
— А что… что с ним будет? — спросил отец, голос срывался.
— Мы идём туда, откуда это пришло, — сказал Рома, не в силах обещать выздоровление. — Чтобы отключить источник. У нас есть… может быть, сутки. Не больше.
Когда они выходили из комнаты Максима, мальчик вдруг заговорил, не глядя на них, обращаясь к стене с узором:
— Он спрашивает… принесёте ли вы ему «ключ». Говорит, без ключа Надзиратель найдёт всё сам. И будет… переформатирование.
