Верочка

— Нет, нет, маменька! Стыдно! Стыдно сказать! — всхлипнула Верочка.

— Дитя моё, мне-то ты можешь сказать всё! Я же маменька твоя — мне всё можно рассказать.

Верочка вспомнила прекрасного незнакомца, и глаза её снова наполнились слезами. Она бросилась к маменьке на грудь и разрыдалась.

— Ну-ну, дитя моё, смелее, — Мария Игнатьевна нежно обняла Верочку одной рукой, другой приглаживала растрёпанные волосы.

Верочка словно в бреду повторяла:

— Нет! Нет! Стыдно это!

— Ну-ну смелее! — подбадривала её Мария Игнатьевна.

— Ах, маменька, маменька! Так как же? Как же? Я ведь даже имени его не знаю… А он! Он такой! Такой! — сквозь рыдания восклицала Верочка.

Мария Игнатьевна оторвала дочь от груди, взяла её за подбородок:

— Да ты никак влюбилась, дитя моё?

Та снова бросилась на грудь маменьке и сквозь слёзы поведала ей о прекрасном незнакомце. Верочка всё говорила и говорила: какая она несчастная, как он хотел угостить её монпансье, как тятенька отослал её домой, а она так хотела остаться… Как она несчастна, что даже имени его не знает.

Мария Игнатьевна начала понимать, что же сегодня происходило, почему Евграф вёл себя так странно и даже где шлялась Аглая. «Ох, Евграф, Евграф! Уж ты наверняка узнал, кто таков этот Верочкин незнакомец», — подумала она.

— Какая же ты несчастная? Ты самая счастливая! Девочка моя, когда же ты вырасти успела?

Так они и сидели, обнявшись. Верочка постепенно успокаивалась. Мария Игнатьевна встала, собрала шпильки, взяла в руки гребень и стала расчёсывать волосы дочери.

— Негоже, ой негоже влюблённой барышне ходить непричёсанной. Ничего, ничего. Всё будет хорошо! Вот увидишь.

Верочка ещё всхлипывала, но всё реже и реже. Мария Игнатьевна собрала волосы в незамысловатую причёску.

— Всё будет хорошо! И увидитесь вы ещё не раз! Поверь мне, душа моя!

В этом Мария Игнатьевна была более чем уверена. «Раз Евграф узнал… А он узнал, кто этот незнакомец», — в этом она не сомневалась. И поэтому сказал, что надо подумать. Мария Игнатьевна закончила с причёской.

— А сейчас, мой ангел, надобно умыться, — сказала она.

Верочка уже улыбалась.

— И убраться здесь, — Мария Игнатьевна окинула взглядом беспорядок, царивший в комнате. — И выходи к обеду.

Верочка с благодарностью снова уткнулась маменьке в грудь. Как же легко сделалось у неё на душе!

— А я пойду, у меня дела. Очень важные дела, — Мария Игнатьевна поцеловала Верочку в макушку и вышла.

«Глашка. Вот кто мне расскажет», — подумала Мария Игнатьевна. Она уже догадалась, куда посылал служанку Евграф. «Сейчас она всё мне расскажет», — с такими мыслями Мария Игнатьевна вошла в кухню. Глашка бренчала посудой, собирая приборы к обеду.

— Аглая!

Та вздрогнула и выронила нож из рук.

— Аглая, а не хочешь ли ты мне рассказать: по какому поручению барина ты где-то битый час гуляла?

Глашка потупилась, подобрала нож и начала теребить край передника. Она не знала, может ли рассказывать кому-нибудь ещё о поручении. Мария Игнатьевна перебила её мысли:

— Глашенька, а не хочешь ли ты получить на Троицу в подарок те розовые бусики из нашей лавки?

«Бусики… Розовые бусики, — подумала Глаша. — Я так давно мечтала о них и уже начала копить деньги. И даже один раз тайком примерила…»

— Так я жду, Аглая!

«В конце концов, ведь Евграф Пантелеймонович ничего не сказал», — решила Глаша и выложила Марии Игнатьевне всё, что узнала о молодом инженере Старостине. Упомянула и про кулёк семушков за две копейки, и про жару на улице.

— Вот всё как на духу, матушка. А Евграф Пантелеймонович мне даже и спасибочки не сказал. А жара-то нынче какая — не иначе как гроза будет. Парит-то как… А вот у нас в деревне в грозу…

— Хорошо, Аглая, спасибо тебе. Вот тебе три копейки за труды твои тяжкие. И нож помыть не забудь! — Мария Игнатьевна подала служанке три копейки и вышла.

Теперь ей предстоял разговор с мужем. Зная его, Мария Игнатьевна боялась, что тот сейчас может пойти напролом к своей цели. А цель у него одна — пристроить Верочку. Но тут нахрапом нельзя, тут надобно умеючи. Мария Игнатьевна постучалась в кабинет мужа.

Я не буду утомлять, дорогой мой читатель, пересказом всего разговора между четой Силантьевых, но скажу одно: Мария Игнатьевна сумела убедить мужа дозволить ей самой заняться устройством судьбы дочери — деликатно, так, как она считает нужным.

Утро после ночной грозы

Мария Игнатьевна всё ворочалась и ворочалась. События минувшего дня не давали ей покоя.

Когда же выросла её девочка? И как она этого не заметила? Дела и заботы по дому, младшие дочки требовали много внимания. А Верочка? Верочка росла, как одинокая былинка в большом поле. Теперь надо как-то помочь ей. Но как? И нужно не допустить тех же ошибок с младшенькими — Любушкой и Надюшей. Да, именно так назвали они двойняшек. Имена они получили в честь бабушек. Сейчас девочки учились в уездном городе. Дома бывали редко, только на каникулах. Скоро, скоро они приедут. Как же она соскучилась! Ну зачем она послушалась Евграфа, который настоял на полном пансионе, отправив их из дому. Верочка… Бедная моя девочка. Влюбилась. Как же ей помочь?

А рядом вздыхал Евграф Пантелеймонович. Он тоже не спал, но думы у него были другие: «Зачем? Зачем послушал жену? Вот съездил бы завтра на кожевенную фабрику и разузнал всё про этого инженера Старостина, а может, и с ним свиделся. Пригласил бы на чай в субботу». Но тут же вспомнил про свой конфуз с приказчиком Кузиным. «Ох, ох, ох! Как же быть?»

Часы пробили полночь, и тут же молния осветила спальню.

«Права была Глашка, всё-таки напарило», — Мария Игнатьевна перекрестилась.

А в это время Верочка стояла у окна, но даже не заметила сверкнувшей молнии. Лишь когда грянул гром, вздрогнула, залезла под одеяло и укрылась с головой. Думала ли когда-нибудь она, что всего один день перевернёт её жизнь? Но уже не сомневалась, что теперь у неё начнётся новая жизнь.

«Маменька, милая маменька… Она ведь сказала, что всё будет хорошо». «Так кто же он?» — думы роились у девушки в голове. «А вы любите монпансье?» — этот голос звучал в голове Верочки, как песня.

Только Глаша спала без задних ног. И снились ей розовые бусики…

С утра Аглая отпросилась у Марии Игнатьевны в город.

«А то ведь помрёт ненароком дядька, а она, неблагодарная, даже и не навестила его».

К завтраку Евграф Петрович вышел мрачнее тучи — не выспался. Мария Игнатьевна накрывала к завтраку сама.

— Доброе утро, Евграф Пантелеймонович. Как спалось? Гроза-то какая ночью была!

В гостиной появилась Верочка. Волосы она уложила в валик вокруг головы, но два локона, как будто специально выбившиеся, обрамляли лицо. В ушах скромно блестели два маленьких изумруда — подарок матери на восемнадцатилетие. Они так шли к её тёмно-зелёным глазам. Платье Верочка выбрала под стать — зелёный атлас переливался и дополнял картину. Мария Игнатьевна одобрительно улыбнулась. «Какая же она красавица у нас!»

— Доброе утро, душа моя! Как спалось?

— Доброе утро, маменька! Гроза…

Верочка подошла к Марии Игнатьевне, и та поцеловала её в макушку. На ушко шепнула:

— Всё правильно, дитя моё, всё правильно!

Верочка благодарно улыбнулась.

— Доброе утро тятенька…

— Доброе утро! — Евграф Пантелеймонович выглянул из-за газеты и снова вернулся к чтению, но вдруг вновь посмотрел на дочь. Он не верил своим глазам: «Верочка ли это?»

— Давайте завтракать.

— Конечно, маменька, я так проголодалась. А гроза-то какая была! Я утром открыла окно — на улице так хорошо, свежо.

Теперь Евграф не поверил своим ушам: то из неё слова не вытащишь, а то щебечет без умолку. Но того, что последовало дальше, он никак не ожидал.

— Батюшка, можно я сегодня помогу вам в лавке? Мне всё равно делать нечего, пока девочек дома нет.

— Ну… — Евграф хотел было напомнить Верочке про шёлк, но дочь его перебила:

— Я знаю батюшка, я тогда очень сильно подвела вас. Но позвольте мне ещё раз попробовать?

— Да и вправду, Евграф Пантелеймонович, позволь Верочка ещё раз испытать себя.

Евграфу ничего не оставалось, как сдаться.

— Ещё дозволь мне отлучиться. Хочу Елизавету Петровну навестить, — попросила Мария Игнатьевна и мило улыбнулась мужу.

Евграф Пантелеймонович недолюбливал подругу жены — уж больно манерной та была. Но вспомнил, что Елизавета Петровна Коростылёва — жена управляющего кожевенной фабрики.

«Так вон, что ты задумала, Марьюшка!» — понял он.

На том и порешили. Евграф Пантелеймонович пошёл распорядиться насчёт экипажа для жены. Верочка спустилась в лавку, а Мария Игнатьевна ушла собираться в дорогу.

Чаепитие в саду

Отправимся и мы вместе с Марией Игнатьевной к Елизавете Петровне Коростылёвой. Этот персонаж требует особого внимания. С Лизочкой, как её называла Мария Игнатьевна, они вместе учились в гимназии и с тех пор дружили.

Сразу после гимназии Лиза выскочила замуж за тридцатипятилетнего инженера. На все протесты родителей она отвечала: «Я из него человека сделаю». Нестер был человеком тихим и во всём подчинялся жене. Лиза же, родив сына через год после свадьбы, проявила свой нрав во всей красе. Однажды утром, вскоре после родов, лёжа в постели, заявила:

— Нестер Иванович, больше этого не повторится. И не надейтесь!

Счастливый отец, держа сына на руках, был вне себя от счастья и почти не слушал супругу.

— Вы слышали, что я сказала?

— Да, да, душа моя! Конечно, я слушал вас очень внимательно. Смотри, мне кажется, он мне улыбнулся! — Нестер Иванович напоминал ребёнка, получившего любимую конфету.

— Так вы согласны?

— Несомненно, душа моя! Как я могу не согласиться с мамочкой такого чудного мальчика?

Глаза Елизаветы Петровны сверкнули победоносным огнём. Нестер Иванович этого не заметил: он лишь хотел, чтобы Лизоньке было хорошо. Любил её без памяти, несмотря на все причуды.

Но однажды он всё-таки пошёл против воли жены. Одной из причуд Лизоньки было называть всех на французский манер. Сама она требовала, чтобы в обществе её именовали Элизабет, хотя для подруг и мужа оставалась Лизонькой. Листая словарь французских имен, она наконец объявила, что сына назовёт Марселем.

Нестер долго молчал. Потом подошёл к кроватке с младенцем и отрезал: