Проступь

— Всё хорошо, Матвей Львович. Спасибо.

Он встал. Пожал руку. Вышел. В коридоре — пусто. Мальчик с рюкзаком пропал, уборщица ушла, стул, на котором сидела Лена, стоял один — белый, с царапиной, у стены. Матвей пошёл к учительской, и по дороге — облегчение. Не сильное, не радость, просто отпустило.

По пути заглянул в туалет — не нужно было, но заглянул, чтобы побыть одному ещё минуту. Вышел.

В коридоре мальчик из второго класса стоял у стены, держал руку — порез на пальце, неглубокий, но кровил. Смотрел испуганно.

— Ты куда?

— К медсестре.

— Вниз, прямо, первая дверь слева от столовой. Сам дойдёшь?

— Да.

— Иди. И покажи руку, не прячь.

Мальчик пошёл. Матвей вернулся в учительскую. Налил чай. Демьяна не было — первый урок. Шевченко сидела на том же месте, что вчера и позавчера, и проверяла тетради — стопка, красная ручка, волосы заколоты карандашом.

— Проверку прошёл? — спросила, не поднимая головы.

— Да.

— Ну и слава богу. У меня в пятницу.

Матвей налил чай. Стоял, пил. Двор, экскаватор. Трубы раскопали глубже, теперь яма была большая, с глинистой водой на дне. Допил, пошёл на урок.

Шестой «Б». Он вёл хорошо — после Проверки чувствовал себя собранным, бодрым. Дети слушали. Соколов сегодня не тёк — сидел спокойно, писал, голова опущена. Матвей провёл упражнение на распознавание: один ученик рассказывает что-то из прошлого, остальные определяют по Проступи, какую эмоцию он переживает. Дети угадывали: страх, стыд, радость, тоска. Лапина угадала пять из пяти, Матвей похвалил. Она кивнула — серьёзно, без улыбки.

Хорошее упражнение. Может, взять его на открытый урок? Нет, слишком зависит от класса. Один неудачный ответ — и эффект пропал.

Борисов вышел рассказывать четвёртым. Рассказывал про рыбалку — как они с отцом поехали на озеро летом, и отец поймал щуку, а он, Борисов, не поймал ничего, но зато видел, как лягушка прыгнула в воду. Рассказывал деловито, без подробностей. Его Проступь была открытой — то гордость за отца, то обида, что у него самого не вышло, то ровное удовольствие от воды и лета. Дети угадывали легко. Полякова сказала: «Гордость.» Жукова: «Гордость и зависть. Обе сразу.» Борисов смутился — «чё, я не завидую». Матвей кивнул Жуковой: «Хорошо. Сел.» Борисов сел на место красный.

После звонка дети вышли. Матвей собрал тетрадь. У двери Соколов возился со шнурком: присел у стены, развязал совсем, вытащил из дырок, стал перешнуровывать заново. Делал это аккуратно, сосредоточенно, язык у щеки. Шнурок был длинный, он его завязал двойным бантом, потянул, проверил. Поправил штанину. Встал. Пошёл. Не посмотрел на Матвея. Матвея он, кажется, и не заметил.

Лапина задержалась в классе — что-то писала в тетради, доделывала. Подняла голову.

— Матвей Львович, можно после уроков?

— Что?

— Я хотела спросить.

— Подходи после шестого.

Она кивнула, собрала вещи, ушла.

На перемене — звонок от матери. Матвей вышел в коридор, встал у окна.

— Матвюша, ты не забыл, суббота?

— Не забыл, мам. Придём.

— С Зоей?

— С Зоей.

— Хорошо. Я думала, может, после выступления ко мне заедете. Я пирог сделаю.

— Посмотрим, мам.

— Посмотрим значит нет.

— Значит посмотрим.

Пауза. Мать — голос бодрый, с напором, привычным, как давление руки на плечо. Ей шестьдесят три, голос — на пятьдесят. Проступь через телефон не передаётся, только голос, но Матвей и по голосу слышал: она хочет, чтобы он приехал, и она не будет настаивать, но даст понять.

— Как папа? — спросила мать.

— Нормально.

— Ты звонил?

— На днях.

Он не звонил отцу две с половиной недели. Мать и отец жили порознь давно — не развод, но и не вместе. Мать не спрашивала подробности, только — «как папа», и Матвей говорил «нормально».

— Ладно, — сказала мать. — В субботу жду. К одиннадцати на площадь. Место я займу.

— Хорошо, мам.

Он убрал телефон. Стоял у окна. Двор, экскаватор, рабочие в касках. Один курил, сидя на трубе.

Звонок. Следующий урок. Восьмой «А». Второй раз. Матвей зашёл, дети уже сидели. Тихо. Он дал задание посложнее: работа в четвёрках, один рассказывает, трое слушают и потом обсуждают, что почувствовали. Задание рассчитано на конфликт: трое обычно чувствуют разное, и обсуждение — само по себе упражнение в управлении Проступью.

Класс выполнял. Тихо. Обсуждали вполголоса, ровно. Конфликтов не было. Трое в каждой группе чувствовали примерно одно и то же, и обсуждать оказалось нечего. Матвей обошёл три группы, послушал — всё одинаковое: «Мы почувствовали тревогу.» «Мы почувствовали грусть.» Чётко, кратко, без разногласий. Одна группа — у окна — сидела молча, закончив, ждала.

Он подошёл к группе у окна.

— Закончили?

— Да.

— И что получилось?

— Мы почувствовали ностальгию, — сказал мальчик с короткой стрижкой.

— Все трое?

— Все.

— Одно и то же?

— Да.

— Хорошо. — Матвей кивнул, пошёл дальше.

Урок был скучным. Не для детей — для него. Матвей стоял у окна — третий этаж, видно дальше, крыши домов, серое небо, антенны — и думал про открытый урок. Комбинированное упражнение. Распознавание плюс удержание. Нужно прогнать завтра с шестым «Б». Нужно предупредить Соколова — или нет, не предупреждать, просто посадить его подальше, к стене, если потечёт — не на виду. Или вообще отправить к медсестре на тот урок.

Звонок. Дети ушли — тихо, по одному. Матвей собрал тетрадь, журнал. Спустился.

Оставшееся время до конца дня — окно, свободный урок. Он сидел в учительской, проверял тетради шестого «Б». Работы по распознаванию — короткие, полстраницы, почерки разные. Лапина — аккуратно, подробно, грамотно. Полякова — три строчки, размашисто, две ошибки. Кузнецов-первый — старается, но путает термины. Соколов — короткая работа, напряжённая, буквы мелкие, прижатые.

В учительской — тишина, конец дня. Шевченко ушла. Демьян зашёл на минуту, выпил чай стоя, рассказал: у него пятый «В» опять буянил, двое подрались, физрук не справился, пришлось вызывать. Матвей слушал вполуха, кивал.

— У тебя Проверка утром была? — спросил Демьян.

— Да.

— Долго?

— Минут пятнадцать.

— У меня десять было. Даже не понял, что проверяли. — Демьян откусил яблоко. — Может, я тупой и проверять нечего.

Лена усмехнулась — она зашла незаметно, стояла у шкафа. Матвей промолчал.

— Лен, — сказал он, не зная, зачем, — у тебя когда?

— В пятницу. — Лена пожала плечами. — Я не люблю это. Сидит рядом, слушает тебя. Как на приёме у гинеколога.

Демьян засмеялся. Матвей тоже. Лена села на край стола, болтала ногой.

— Нет, серьёзно. Я потом полдня хожу, как будто меня раздели. А мужу рассказываю — он кивает. Я говорю: «Тебе неприятно, что чужой человек меня слушал?» Он: «А что такого?» Я: «Ну вот именно.» — Она помолчала. — Иногда думаю — лучше бы он хоть поревновал. Хоть кастрюлей бы кинул.

— Лен, это Глубина, — сказал Демьян.

— Я знаю, что Глубина. Но до Глубины он тоже не особо… Ладно. Неважно.

— У тебя на Зоином месте работы скидку на Глубину не дают? — спросила Лена вдруг. — Для родственников?

— Не знаю. Вряд ли.

— Ты обещал спросить. Про дозировку. Для Славика.

— Я спрошу. — Он вспомнил: Лена просила на прошлой неделе. Муж на Глубине, стал «как мебель». Матвей не спросил. — Извини, вылетело. Спрошу.

Лена кивнула. Не поверила, наверное.

Матвей допил чай. Собрал вещи. Вышел.

На крыльце — дождь, мелкий, нудный. Капюшон. Автобус — полупустой, сел. Женщина через проход говорила по телефону, громко: «Нет, я сказала, до пятницы. Нет. Нет, мам, до пятницы. Ну потому что!» Матвей отвернулся к окну. Женщина фонила раздражением — острым, мелким, бытовым. Он не закрывался, просто — привычно не реагировал.

На своей остановке вышел.

Дома Зоя резала что-то на кухне, нож стучал по доске. Без музыки, без телевизора — она иногда так, в тишине. Матвей зашёл, поцеловал в затылок. Она пахла луком и тем же цветочным.

— Мать звонила. В субботу выступление, просит прийти.

— Районное?

— Да. К одиннадцати.

— Ладно.

— И после к ней. Пирог.

Зоя промолчала. Нож стучал. Лук — кольцами, ровными.

— Можем не ехать, — сказал Матвей.

— Поедем. Давно не были.

Он переоделся, вернулся на кухню. Сел. Зоя жарила что-то, пахло маслом и чесноком. Он хотел рассказать про Проверку — как прошёл, что нормально, — но не стал. Зоя скажет «ну а как иначе».

— У Демьяна за десять минут прошло, — сказал он зачем-то.

— Что прошло?

— Проверка.

— Ну Демьян. — Зоя перевернула что-то на сковороде. — Он же пустой. У него проверять нечего.

Матвей усмехнулся. Ему стало чуть легче. Он потянулся к телефону — сообщение от матери, фото площади, «Жду!» с восклицательным знаком. Не ответил.

— Ты отцу звонил? — спросила Зоя.

— Не успел.

— Ты каждую неделю не успеваешь.

— Позвоню в выходные.

— Ты и в прошлые выходные говорил.

Матвей не ответил. Зоя не стала продолжать. Она выложила еду на тарелки — курица, овощи, хлеб. Сели. Ели. Молча, но не тяжело — просто молча.

Зоя ела медленно, подбирала кусочки вилкой, не нагружая её.

— Мне Катя написала, — сказала Зоя. — У них на работе Глубину урезали. Меньше выдают.

— Почему?

— Перерасход, говорят. Конец квартала, лимиты. — Она пожала плечами. — У нас тоже, но пока не сильно.

Матвей кивнул. Глубина распределялась через Палату, по ведомствам, по должностям. Он не знал деталей — Зоя не рассказывала, и он не спрашивал. Знал, что учителям не полагалась. Чиновникам — да, военным — да, Голосам — обязательно. Учителям — нет. Его это не беспокоило: ему не нужна была. Он справлялся сам.

— Лена просила узнать насчёт дозировки. Для мужа, — сказал он.

— Чего?

— Муж на Глубине, говорит, стал как мебель. Хотела узнать, есть ли помягче.

— Это не ко мне. Это к врачу.

— Я так и думал.

— Ну вот. — Зоя подняла брови. — Я не аптека.

— Ладно, ладно.

Доели. Посуду мыл Матвей. Зоя ушла в комнату. Кран капал.

— Зой, — крикнул из кухни, — давай сантехника вызовем. Хватит.

— Наконец-то, — крикнула она из комнаты.

— Ты позвонишь или я?

— Я позвоню. Ты забудешь.

Это было правдой. Он вытер руки, вышел из кухни. В коридоре — темно, лампочка перегорела ещё в субботу. Он открыл шкаф, нашёл в коробке новую, вкрутил. Заработала.

В комнате Зоя сидела с ноутбуком на коленях, ноги под одеялом. Матвей сел рядом, открыл тетрадь, начал писать план открытого урока. «Рассказчик: Лапина (спросить). Запасной вариант: Жукова. Время: 40 мин. Структура: 3 раунда. 1-й: свободный рассказ, класс слушает. 2-й: рассказ с удержанием, класс проверяет. 3-й: общее обсуждение.»

Зоя повернула экран — фотография: море, пляж, зонтики.

— Аня прислала. Побережье.

— Красиво.

Зоя ничего не добавила. Повернула экран обратно. Матвей дописал план, закрыл тетрадь. Лежал. Думал: завтра поговорить с Лапиной. Подготовить класс.

Темнота. Зоя повернулась, одеяло зашуршало. Плечо коротко задело его плечо — она не придвигалась, просто поворачивалась. Он не сдвинулся.

Будильник. Семь. Поставил. Телефон на тумбочку. Зоя уже дышала ровно.

Глава 3

Зоя разбудила его в девять, хотя будильник стоял на половину десятого.

— Вставай. Мне нужна ванная.

Матвей лежал, слушал, как она ходит по квартире: шлёпанцы, чайник, щелчок шкафа, шум воды в ванной. Суббота. Мать. Площадь. Одиннадцать. Он полежал ещё минуту — одеяло тяжёлое, ноги тёплые, подушка — в правильной ямке. Потом встал.

На кухне Зоя пила кофе стоя, в халате, волосы мокрые, капали на воротник. Он налил себе чай, сел. На столе — вчерашний хлеб, масло, банка варенья, открытая, ложка в варенье — Зоя так оставляла, он каждый раз убирал ложку, она каждый раз клала обратно.

— Во сколько выходим?

— В десять, если хочешь успеть. Или в полодиннадцатого, если тебе нормально прийти, когда уже начнётся.

— В десять нормально.

— Ну вот и вставай давай.

Он пил чай. Зоя ушла в ванную. Матвей смотрел в окно: серо, но не дождь. Может, не будет.

Оделся. Рубашка, свитер — не рабочий, поновее. Брюки — чистые, Зоя вчера погладила, повесила на стул. Ботинки.

Зоя вышла из ванной, стояла у шкафа, перебирала вешалки. Волосы — высушила, уложила, чуть подкрасилась. Надела ту же серую, что и в прошлый раз. Матвей не стал спрашивать.

Они вышли. На улице — сухо, но холодно, ветер. Листья на тротуаре — мокрые, жёлтые, налипали на ботинки. Зоя была в туфлях — не парадных, но и не кроссовках. Матвей посмотрел на её ноги.

— Там лужи будут.

— Переживу.

Автобус до площади — три остановки, потом пешком. Народу в автобусе мало, суббота, утро. Сели рядом. Зоя достала телефон, листала. Матвей смотрел в окно. Перекрёсток, светофор, поворот. Вышли. Пешком — минут семь.

Район был знакомый: здесь мать жила уже лет двенадцать, с тех пор как они с отцом стали жить порознь. Матвей бывал раз в две-три недели, иногда реже. Улицы — тихие, деревья, пятиэтажки с балконами, бельё на верёвках, хотя октябрь. Тротуар здесь был ровный, плитка лежала без перекосов, и бордюр был свежеподкрашен — белой полосой, ровной.

У перекрёстка — клумба, в ней поздние астры, ещё живые, и земля у корней рыхлая, явно кто-то недавно прикапывал. Напротив клумбы стояла скамейка, на ней — двое пожилых, муж и жена, одетые тепло, с термосом. Жена разливала чай в крышку, муж держал. Они не разговаривали, просто сидели. Матвей знал эту сцену по району матери — пожилые, отправленные на утренние прогулки, садились на скамейки в одно и то же время и пили чай из термоса.

— Подожди, — сказала Зоя. Остановилась, поправила туфлю — натирала, видно. Матвей подождал. Она выпрямилась. Пошли дальше.

Площадь была небольшая — скорее скверик с расчищенным пространством и низкой деревянной сценой. Скамейки по краям — крашеные в зелёный, краска свежая. Микрофона не было: Голоса работали живым голосом, это было принципиально, Матвей знал — микрофон искажает Проступь, слушатели чувствуют технику, а не человека. Сцена — метр над землёй, перила, два стула, столик с водой. За сценой — флаг и плакат ко Дню Целостности, тот же, что в школе: «Целое помнит каждого.» Плакат — свежий, гладкий, видно, повесили утром.

Людей было человек сто пятьдесят, может, меньше. Пожилые — в основном, в первых рядах на складных стульях, которые кто-то принёс из дома. Дальше — стоячие: несколько семей с детьми, пара мужчин в куртках, женщина с коляской. Дети бегали между ногами.

Матвей и Зоя встали ближе к середине. Зоя — руки в карманах, плечи чуть подняты от холода. Рядом — пожилая женщина в берете, тёмном, с брошкой, которая кивнула Матвею.

— Анна Сергеевна ваша сегодня?

— Да.

— Хорошо рассказывает, мне нравится. В прошлый раз плакала — ну, не она, я. — Женщина усмехнулась. — Каждый раз одно и то же, а всё равно.

Матвей кивнул. Женщина повернулась обратно к сцене.

На сцену вышла ведущая — женщина из районного управления, Матвей видел её раньше, не помнил имени. Невысокая, в тёмном пальто, шарф, голос — негромкий, но чёткий. Поздоровалась, сказала что-то про «день памяти и единства», про «живую историю, которая хранится в наших Голосах». Стандартное.

Представила первого выступающего — молодого Голоса, лет тридцати, которого Матвей не знал. Тот рассказывал о строительстве Новых Кварталов после Восстановления. Рассказывал нормально, но негромко — задние ряды переговаривались. Ребёнок заплакал. Женщина с коляской покачала, не помогло, ушла. Голубь сел на край сцены, молодой Голос не заметил.

Зоя листала телефон, время от времени поднимая голову. Матвей слушал вполуха. Было прохладно, он застегнул куртку. Рядом мужчина лет шестидесяти достал из кармана семечки и ел, аккуратно складывая шелуху в ладонь.

Молодой Голос закончил, поклонился коротко, ушёл. Следующий выступающий — женщина лет пятидесяти, в тёмно-синем пальто. Говорила про школу, где она училась в войну — не в эту, в ту, далёкую, которую знали только из учебников. Голос у неё был слабый, но ровный. Несколько человек в первом ряду кивали. Матвей обратил внимание, что у женщины в синем пальто руки дрожали, чуть; она держала их одна в другой, чтобы унять.

Потом — мать.

Анна Сергеевна вышла на сцену в тёмном платье, волосы убраны, спина прямая. Невысокая, крепкая, шестьдесят три, но двигалась уверенно. Она не была главным Голосом района — не первая, не вторая, — но выступала регулярно, её знали, к ней приходили. На сцене она держалась иначе, собраннее.