Сертификат гениальности

Двенадцать миллионов на краски и холсты? — Анна пересчитала нули. — Это больше, чем годовой бюджет средней художественной школы в Лондоне.

Она сделала скриншот и отправила Маркусу с пометкой: «Посмотри, куда уходят деньги. Может, найдёшь связь с офшорами».

Через минуту пришёл ответ: «Уже смотрю. Кстати, твой биткоин-кошелёк, который перевёл деньги Даниэлю, имел транзакции ещё на 3 миллиона. Все получатели — искусствоведы и журналисты, писавшие о современном искусстве. Четверо из них мертвы. Пятый — еще жив».

Анна почувствовала, как холодок пробежал по спине.

Она набрала ответ: «Кто пятый?»

Маркус: «Российский архивист. Дмитрий Орлов. Живёт в Петербурге. Пока жив».

Анна запомнила имя. Потом закрыла телефон, допила остывший кофе и вышла на улицу. Лондонский дождь наконец-то прекратился, но небо оставалось свинцовым.

Она поймала такси до аэропорта Хитроу. Билет до Цюриха — через четыре часа. У неё было время заехать в отель за вещами.

Но сначала — одно дело.

Она попросила таксиста остановиться у почтового отделения на Стрэнде. Там она купила конверт, положила в него репродукцию Даниэля (отсканированную и распечатанную в трёх экземплярах), написала адрес: «Дмитрию Орлову, Санкт-Петербург, до востребования». И добавила записку: «Это то, что нашёл Даниэль. Вы следующий в списке. Берегитесь. Анна».

Она отправила письмо. Это был риск — обычная почта, Россия, таможня. Но у неё не было другого способа связаться с человеком, которого она никогда не видела.

Если он жив, — подумала она. — Если он ещё жив.

В такси она закрыла глаза и попыталась представить клинику «Санкт-Михель». Белые стены. Зелёный газон. И внутри — человек, который рисует уже четырнадцатый час. Который не помнит своего имени. Который создаёт тысячи картин, чтобы элиты могли отмывать миллиарды.

Иоганн Бреннер, — мысленно произнесла она. — Что ты видел такого, от чего сошёл с ума? Или тебя сделали безумным?

Она не знала ответа. Но собиралась узнать.

В аэропорту, перед посадкой, Анна получила последнее сообщение от Маркуса: «Я проверил институт ArtFuture. Он не значится в реестре ни одной страны. Нет юридического адреса, нет налоговых деклараций, нет реальных сотрудников. Сайт зарегистрирован на анонимного провайдера в Исландии. IP-адрес ведёт на сервер в бывшем бункере НАТО в Норвегии. Кто бы ни стоял за этим, они не хотят, чтобы их нашли».

Анна ответила: «Тогда мы идём туда, где они есть. В клинику. К Бреннеру. К их живому конвейеру».

Маркус: «Будь осторожна. Если они убили Даниэля, они убьют и тебя».

Анна: «Я знаю. Поэтому я не собираюсь умирать».

Она выключила телефон и вошла в самолёт.

В иллюминаторе таял лондонский дождь. Впереди была Швейцария, белые стены, зелёный газон и человек, который рисовал чёрные квадраты, когда ему не вкалывали препарат.

Анна закрыла глаза и попыталась не думать о том, что она, возможно, летит к своей смерти.

Глава 3. «Фабрика гениев»

Цуг, Швейцария. 29 июня, 10:47 утра.

Анна Фальк никогда не любила Швейцарию. Слишком чисто. Слишком правильно. Слишком много банков на квадратный метр. Даже воздух здесь пах стерильно — как в операционной, где только что умер пациент, а санитары уже вымыли полы и открыли форточку.

Клиника «Санкт-Михель» находилась в получасе езды от Цюриха, среди холмов, покрытых аккуратными виноградниками. Здание было старым — конец XIX века, неоготика, шпили, витражи — но вокруг него стоял современный забор с датчиками движения и камерами, которые поворачивались вслед за каждой проезжающей машиной.

— Похоже на тюрьму для богатых, — заметил Маркус Ройс, когда они припарковали арендованный «мерседес» на гостевой стоянке.

— Это и есть тюрьма, — ответила Анна, выходя из машины. — Только пациенты не знают, что они заключённые.

Маркус поправил пиджак. Он был в штатском — тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука, на поясе кобура с «глоком» (швейцарская полиция разрешила временный ввоз оружия по запросу Скотланд-Ярда, но с кучей ограничений). Анна была в чёрных брюках и водолазке — никаких украшений, никакой косметики. Она хотела выглядеть как коллега Маркуса, а не как искусствовед.

Они подошли к воротам. Домофон зашипел, и женский голос с немецким акцентом спросил:

— Guten Tag. Sie sind?

— Detective Inspector Markus Royce, Metropolitan Police, London, — сказал Маркус на идеальном немецком (он учился в Берлине три года). — Meine Kollegin Anna Falk. Wir haben einen Termin mit Direktor Kohler.

— Einen Moment, bitte.

Ворота открылись не через минуту, а через пять. Анна заметила, что камеры следили за каждым их движением. Когда они вошли на территорию, за ними захлопнулась тяжёлая металлическая дверь.

— Мы в ловушке, — тихо сказала Анна.

— Знаю, — так же тихо ответил Маркус. — Поэтому не спускай глаз с выхода.

Главное здание клиники встретило их запахом хлорки и тишиной. Коридоры были белыми, полы — из полированного камня, на стенах — репродукции картин. Анна узнала «Крик» Мунка, «Звёздную ночь» Ван Гога, несколько абстрактных композиций Кандинского.

Репродукции художников, которые были безумны, — подумала она. — Или которых сделали безумными. Или которые стали безумными, потому что слишком много видели.

Им навстречу вышел мужчина лет шестидесяти, высокий, седой, в белом халате, надетом поверх дорогого костюма. Его лицо было из тех, которые называют «приятными» — правильные черты, лёгкая улыбка, глаза с морщинками в уголках. Но Анна заметила, что улыбка не доходила до зрачков. Зрачки оставались холодными и оценивающими, как у крупье за игорным столом.

— Доктор Конрад Кохлер, — представился он, пожимая руку сначала Маркусу, потом Анне. — Директор клиники «Санкт-Михель». Чем обязан визиту британской полиции?

— Расследование финансовых махинаций, — сказал Маркус, показывая удостоверение. — Нам стало известно, что один из ваших пациентов, Иоганн Бреннер, может быть связан с подозрительными транзакциями на арт-рынке.

Кохлер не моргнул глазом.

— Иоганн Бреннер, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Да, наш самый известный пациент. Гениальный художник. Его картины продаются на аукционах по всему миру. Но какое отношение это имеет к финансовым махинациям?

— Мы хотели бы поговорить с ним, — вступила Анна. — И посмотреть на его творческий процесс.

Кохлер улыбнулся. Теперь улыбка стала шире, но не теплее.

— Боюсь, это невозможно. Иоганн находится в тяжёлом психическом состоянии. Общение с посторонными может вызвать у него приступ. К тому же, у вас нет ордера на обыск или допрос. Швейцария — не Великобритания, фройляйн Фальк.

Он знает моё имя, — отметила про себя Анна. — Он подготовился.

— Мы не просим допроса, — сказал Маркус. — Мы просим визуального осмотра. С расстояния. Без контакта. Этого достаточно, чтобы мы закрыли вопрос.

Кохлер задумался. Секунд на десять. Потом кивнул.

— Хорошо. Пять минут. Из-за стекла. И вы ничего не трогаете.

Он повернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. Анна и Маркус последовали за ним.

Мастерская Иоганна Бреннера находилась в подвале. Не в подвале-кладовке, а в специально оборудованном помещении с бетонными стенами, люминесцентными лампами и системой вентиляции, которая гудела так громко, что закладывало уши. Стекло, за которым они стояли, было пуленепробиваемым — Анна заметила маркировку на углу.

— Для безопасности, — пояснил Кохлер. — Иоганн иногда становится агрессивным.

Агрессивным, — подумала Анна. — Или просто пытается вырваться на свободу.

Она посмотрела сквозь стекло.

Внутри, в центре комнаты, стоял человек. Худой, почти прозрачный, в белой футболке и чёрных штанах. Его руки были в краске — чёрной, красной, охристой. Волосы — длинные, спутанные, седые, хотя ему было всего сорок. Глаза — пустые, бессмысленные, устремлённые на холст, который стоял перед ним на мольберте.

Человек рисовал.

Он двигался быстро, почти судорожно. Кисть летала по холсту, оставляя за собой хаотичные мазки. Анна не могла разобрать, что он изображает. Какая-то фигура? Абстракция? Пятно? Она прижалась лбом к стеклу, пытаясь рассмотреть детали.

— Это он и есть? — спросил Маркус.

— Иоганн Бреннер, — подтвердил Кохлер. — Гений нашего времени. Как Ван Гог. Как Модильяни. Как Бреннер.

— Как Бреннер? — переспросила Анна.

— Он создаёт новый язык, — продолжал Кохлер, не отвечая на вопрос. — Язык, который понятен без слов. Его картины — это крик души, запертой в больном теле. Посмотрите на его технику. Видите, как он смешивает краски прямо на холсте? Ни одного подготовительного рисунка. Ни одного эскиза. Чистое вдохновение.

Анна смотрела. Она видела не вдохновение. Она видела навязчивое движение, которое напоминало не творчество, а тик. Каждые несколько секунд рука Бреннера дёргалась, словно от удара током. Он не выбирал цвета — они лились сами, как рвота.

— Сколько он так работает? — спросила Анна.

— По четырнадцать часов в сутки, — с гордостью сказал Кохлер. — Иногда больше. Он не ест, не пьёт, не спит, пока не закончит картину. А когда заканчивает — начинает новую.

— И так каждый день?

— Каждый день. Уже десять лет.

Маркус присвистнул.

— Десять лет по четырнадцать часов? Это… это сколько картин?

— На сегодняшний день — две тысячи сто сорок три, — ответил Кохлер. — И каждая — шедевр.

Он подошёл к стене, где висели сертификаты в золотых рамках. Анна прочитала их: «Сертификат гениальности №001/B», «Сертификат гениальности №002/B», «Сертификат гениальности №003/B»… и так до сорока семи.

— Кто выдаёт эти сертификаты? — спросила она.

— Институт ArtFuture, — без тени смущения ответил Кохлер. — Ведущие эксперты современного искусства. Профессор Шварц, профессор Уайт, доктор Петров. Они изучили работы Иоганна и единогласно признали их гениальными.

— И сколько стоит сертификация?

Кохлер впервые за разговор слегка напрягся.

— Это конфиденциальная информация.

— Миллион? Два? Десять? — настаивала Анна.

— Фройляйн Фальк, — голос Кохлера стал тише и холоднее. — Я понимаю, что вы из полиции, но ваши вопросы начинают меня утомлять. Вы хотели увидеть пациента — вы его увидели. Теперь, будьте так любезны, покиньте клинику.

— Ещё минуту, — сказал Маркус. — Мы смотрим.

Кохлер вздохнул, но не возразил.

Анна снова прильнула к стеклу. Бреннер продолжал рисовать, но что-то изменилось. Его движения стали медленнее, рука начала дрожать сильнее, и он остановился, уставившись на холст с выражением… недоумения. Как будто не понимал, что он нарисовал.

Он повернул голову и посмотрел прямо на стекло. На Анну.

Его глаза были не просто пустыми. Они были мёртвыми.

Бреннер посмотрел на неё секунду. Потом его губы шевельнулись. Он прошептал что-то, но звук не проходил сквозь стекло.

Анна умела читать по губам.

«Hilfe», — прошептал Бреннер. — «Помогите».

Она открыла рот, чтобы сказать что-то Маркусу, но в этот момент дверь в мастерскую открылась, и вошла медсестра — женщина в белом, с большим шприцем в руке. Бреннер увидел шприц и отшатнулся. Его лицо исказилось от страха. Он замахал руками, закричал — теперь Анна слышала звук, приглушённый стеклом, похожий на вой раненого зверя.

Медсестра подошла к нему. Она что-то сказала — мягко, успокаивающе, как говорят с детьми или с безнадёжными пациентами хосписа. Бреннер замер. Он не сопротивлялся, когда она взяла его за руку и ввела иглу в вену на локтевом сгибе.

Через десять секунд его лицо разгладилось. Глаза перестали быть мёртвыми. Они стали… отсутствующими. Как будто кто-то выключил свет в комнате, где никто не живёт.

Бреннер повернулся к холсту, взял кисть и продолжил рисовать. Но теперь его движения были ровными, спокойными, почти механическими. Он уже не творил. Он штамповал.

— Что это за препарат? — спросила Анна, поворачиваясь к Кохлеру.

— Стандартный нейролептик, — ответил директор. — Клозапин. Для снятия психомоторного возбуждения.

— Клозапин не действует так быстро, — сказала Анна. — Клозапин действует через несколько часов, а иногда дней. А ваш препарат подействовал за десять секунд. Я хочу знать его состав.

Кохлер посмотрел на неё долгим взглядом. Потом улыбнулся — холодной, ледяной улыбкой, которая не имела ничего общего с гостеприимством.

— Фройляйн Фальк, — сказал он. — Вы не врач. Вы не полицейский. Вы даже не швейцарский гражданин. У вас нет ни юрисдикции, ни полномочий, ни права задавать мне такие вопросы. Я показал вам пациента из вежливости. Если вы продолжите — я вызову охрану и депортирую вас из страны.

— Вам нужен ордер на обыск? — спросил Маркус.

— У вас ничего нет, — отрезал Кохлер. — Вы приехали без предупреждения, без официального запроса, без санкции швейцарского суда. Я мог бы уже позвонить в полицию Цуга и сообщить о незаконном проникновении.

— Но вы не позвонили, — заметил Маркус.

— Потому что я уважаю британских коллег. Но моё терпение не безгранично.

Кохлер развернулся и направился к выходу. У двери он остановился.

— Вас проводят до машины. Не советую возвращаться без официального разрешения. Швейцария — маленькая страна, и мы все друг друга знаем.

Он ушёл. Через минуту появился охранник — здоровенный мужчина с каменным лицом и рацией на поясе. Он молча указал на выход.

Анна в последний раз взглянула на Бреннера. Тот всё ещё рисовал — механически, ровно, безжизненно. На холсте медленно проступал чёрный квадрат. Не Малевича. Другой. Грязно-чёрный, с красными прожилками, похожими на кровеносные сосуды.

Он рисует чёрные квадраты, — вспомнила Анна слова Даниэля. — Без препарата он рисует чёрные квадраты. А с препаратом — то, что эксперты называют гениальным.

Она вышла на улицу. Солнце светило ярко, но Анне казалось, что мир стал серым. Как тот квадрат. Как глаза Бреннера.

В машине они молчали пять минут. Маркус вёл, Анна смотрела в окно на убегающие назад виноградники.

— Это не клозапин, — сказала она наконец.

— Откуда ты знаешь? — спросил Маркус.

— Моя мать была фармацевтом. Я выросла среди медицинских справочников. Клозапин — тяжёлый нейролептик, он используется при устойчивой шизофрении. Он действует через несколько часов. А этот препарат подействовал мгновенно. И эффект был другой — не седация, а… как будто у него включили какой-то режим.

— Ты думаешь, это какой-то экспериментальный препарат?

— Я уверена, — Анна повернулась к нему. — И я хочу узнать, что это. И где его производят.

Маркус вздохнул.

— Для этого нам нужен ордер. А для ордера — основания. Пока у нас есть только твои подозрения и график Даниэля. Этого недостаточно.

— А то, что Бреннер прошептал «помогите»? Этого недостаточно?

Маркус посмотрел на неё.

— Он сказал «помогите»?

— Он смотрел на меня и сказал «hilfe». Я читаю по губам.

Маркус выругался по-немецки — коротко, сочно, смачно.

— Чёрт. Это меняет дело. Но не юридически. «Пациент с психическим расстройством попросил помощи» — это не основание для обыска в Швейцарии. Скажут, что это симптом болезни.

— Тогда нам нужен кто-то, кто может проникнуть в клинику без ордера, — сказала Анна. — Кто-то, кто не связан с полицией.

— Ты предлагаешь нанять частного детектива?

— Я предлагаю найти Дмитрия Орлова. Того русского архивиста, который получил биткоины с того же кошелька, что и Даниэль. Он жив. Он знает что-то. Может быть, он знает, что это за препарат.

Маркус кивнул.

— Я попробую выйти на него через каналы Интерпола. Но это займёт время.

— У нас нет времени, — сказала Анна. — Даниэля убили через день после того, как он нашёл закономерность. Если Дмитрий нашёл то же самое — он следующий.

— Что ты предлагаешь?

— Я лечу в Петербург. Сегодня. А ты остаёшься здесь и следишь за клиникой. Может быть, удастся перехватить образец препарата.

Маркус затормозил на обочине и повернулся к ней.

— Ты серьёзно? Лететь в Россию? Сейчас? Без поддержки, без языка, без…

— Без ничего, — перебила Анна. — Я знаю. Но у меня есть старый паспорт на имя Марии Вебер. И знакомый переводчик в Петербурге. Справлюсь.

— Это безумие, — сказал Маркус.

— Как и всё, что мы делаем, — ответила Анна. — Добро пожаловать в расследование.

Она вышла из машины, достала телефон и начала искать билеты. Маркус вышел следом.

— Хорошо, — сказал он. — Но сначала — заедем в Цюрих. Я хочу, чтобы ты показала репродукцию несуществующей картины местному эксперту. Может быть, он узнает технику.

— У нас нет времени на экспертов.

— Есть один эксперт — он не работает на ArtFuture. Он мой старый друг. Мы учились вместе в Берлине. Он ненавидит современных искусствоведов. Доверяй мне.

Анна посмотрела на него. Впервые за время их знакомства она увидела в его глазах не цинизм, а… надежду.

— Хорошо, — сказала она. — Один эксперт. Потом — Петербург.

Они сели в машину и поехали в Цюрих.

Эксперт оказался стариком лет семидесяти, жившим в мансарде на окраине города. Его звали Ханс-Петер Мюллер, и он был легендой в узких кругах: когда-то он возглавлял реставрационный отдел Кунстхауса, потом был уволен за статью, в которой назвал современное искусство «мошенничеством века». С тех пор он жил на пенсию, принимая изредка частных клиентов, которые хотели узнать правду о подлинности картин.

— Маркус, — сказал он, открывая дверь. Его голос был скрипучим, как несмазанная петля. — Ты всё ещё носишь этот ужасный костюм.

— А ты всё ещё не умеешь здороваться, — ответил Маркус, обнимая старика.

Они прошли в комнату, заваленную книгами, каталогами и репродукциями. Анна сразу почувствовала себя как дома — здесь пахло старыми журналами и скипидаром.

— Показывай, — сказал Мюллер, садясь в кресло.

Анна вынула репродукцию Даниэля (второй экземпляр — первый она отправила Орлову) и положила на стол.

Мюллер надел очки, наклонился. Секунд тридцать он молчал. Потом его лицо изменилось — стало напряжённым, даже испуганным.

— Где вы это взяли? — спросил он тихо.

— С места смерти человека, который нашёл закономерность, — ответил Маркус. — Что это?

— Это… — Мюллер снял очки и потёр глаза. — Этого не может быть. Я видел эту картину. Точнее, не эту. Но стиль… стиль я узнаю.

— Чей стиль? — спросила Анна.

— Бреннера. Иоганна Бреннера. Но эта картина не каталогизирована. Я просматривал все его работы, которые появлялись на аукционах. Этой там нет.

— Потому что её нет в каталогах, — сказала Анна. — Даниэль написал на обороте, что это работа 2022 года, которая не прошла сертификацию.

Мюллер снова наклонился к репродукции. Теперь он рассматривал её через лупу.

— Техника… интересно. Видите эти мазки? Они нанесены с огромной скоростью. Почти без контроля. Такое бывает у людей в состоянии мании. Или под действием психостимуляторов.

— Психостимуляторов? — переспросил Маркус.

— Да. Есть препараты, которые усиливают творческую активность. Амфетамины, некоторые ноотропы. Но они вызывают тремор и нарушение координации. Здесь тремор виден, но он… контролируемый. Как будто кто-то компенсирует его другим препаратом.

— Вы можете определить, каким? — спросила Анна.

Мюллер покачал головой.

— Не по репродукции. Нужен оригинал. И спектральный анализ краски. В краске могут быть следы препарата — если художник касался её руками, а руки были в контакте с лекарством.

— Это возможно? — спросил Маркус.

— Теоретически — да. Но для этого нужно украсть картину из клиники. А вы, как я понимаю, не хотите этого делать.

Анна и Маркус переглянулись.

— Пока не хотим, — сказала Анна. — Но если другого выхода не будет…

Мюллер усмехнулся.

— Вы смелые. Или глупые. И то, и другое — необходимое условие для расследования такого масштаба.

Он встал, подошёл к полке и достал толстую папку.

— Это мои заметки о Бреннере. Я собирал их пять лет. Здесь — анализ 87 его картин, проданных на аукционах. И знаете, что я нашёл?

— Что? — спросили хором Анна и Маркус.

— Первые 200 картин — они разные. В них есть стиль, есть эмоция, есть боль. А начиная с 201-й — они становятся… одинаковыми. Как будто их рисовала машина. Композиция повторяется, цветовая гамма повторяется, даже мазки ложатся в одних и тех же местах. Это не творчество. Это конвейер.

— А что говорят эксперты? — спросил Маркус.

— Эксперты говорят, что это «зрелый период» и «узнаваемый стиль». Но я скажу вам правду: после двухсотой картины Бреннера кто-то начал за него рисовать. Или он сам, но под действием препарата, который превращает его в автомат.

Мюллер закрыл папку и посмотрел на Анну.

— Берегите себя, фройляйн. Эти люди не остановятся ни перед чем. Я знаю, потому что они уже пытались меня убить.

— Когда? — спросила Анна.

— Пять лет назад. После той статьи, где я назвал современное искусство мошенничеством. Моя машина была заминирована. Я чудом выжил. Полиция сказала — несчастный случай. С тех пор я не выхожу из дома без бронежилета.

Он расстегнул рубашку. Под ней был тонкий кевларовый жилет.