Шептуха Лугов: След кошачьей тени

За их спинами лес оживал. Не весь — только тени. Они сгущались, тянулись следом, отставая на какие-то метры, но не отступая. Ясения чувствовала их спиной, затылком, каждым волоском на руках. Холодные, голодные, терпеливые.

Овраг открылся внезапно — земля ушла вниз, и внизу блеснула вода. Узкий ручей, заросший осокой, пах торфом и прелой листвой. Ясения скатилась вниз по склону, едва удержав равновесие, и с разбегу влетела в воду. Холод обжёг щиколотки, но это было правильно — живая вода, граница, защита. Гордей спрыгнул следом, и тени, добежав до края оврага, остановились. Замерли на кромке, как свора псов у невидимой изгороди. И медленно, нехотя отступили обратно в чащу.

— Не перешли, — выдохнул Гордей, упираясь ладонями в колени. — Вода их держит. Как Забава сказала.

— Держит пока, — Ростислав сел у кромки ручья и обвил хвостом лапы. — Но с каждым разом они будут подходить ближе. И в следующий раз их будет больше.

Гордей вытер пот со лба, посмотрел на свои исцарапанные ноги и сквозь зубы произнёс:

— Это… не волк.

Ростислав, тяжело дышавший у кромки воды, повернул голову.

— Поздравляю. Ты наконец-то догнал реальность.

— Тварь, — Гордей покачал головой. — Из теней. Таких не бывает.

— Бывает, — кот прошёлся вдоль ручья и сел. — Теневой гибрид. Кто-то вытянул душу из живой кошки, смешал её с тьмой и отправил по нашему следу. И я почти уверен, что это был пробный шар. Проверка.

— Проверка чего? — спросила Ясения, всё ещё чувствуя дрожь в коленях и холод в животе.

— Тебя, — Ростислав поднял на неё глаза. — Твоей реакции. Твоей силы. Твоей связи со мной и с лесом. Он смотрел нашими глазами. Вернее — глазами своей марионетки. И теперь он знает, на что ты способна.

— И на что я способна?

— На большее, чем он ожидал, — кот чуть склонил голову набок. — Ты не просто шепчешь земле. Ты построила заслон на лету, в бою, без подготовки. Это третий уровень, Яся. Я тебя этому ещё не учил. Ты сама додумалась. И это впечатляет. И пугает. Одновременно.

Гордей выругался сквозь зубы и убрал телефон в карман. Ясения опустилась на поваленный ствол, переводя дыхание. Руки всё ещё подрагивали, но голова была ясной. Тварь — пробный шар. Метка — подпись. Мост — строится. Ранение Гордея — маяк. Всё сходилось в одну картину, и картина эта ей отчаянно не нравилась.

— Ростик, — спросила она, — ты говорил, что монастырская традиция умерла. Но если кто-то нашёл записи, то где? В монастыре? На Чёрной заводи?

— Нет. Там бы я почуял. Там стражи не дали бы забрать ничего без спроса.

— Тогда где?

Кот долго молчал. Потом медленно, с расстановкой произнёс:

— А что, если не нашёл? Что, если всегда знал? Что, если это кто-то из моих старых знакомых, которые не умерли, а просто затаились? Шестьсот лет — большой срок, Яся. Я много кого знал. И не все из них хотели мне добра.

— У тебя есть враги?

— У каждого шестисотлетнего алхимика есть враги. Это профессиональная особенность.

Ручей журчал. Лес молчал. Тени больше не шевелились, но Ясения знала: это ненадолго.

— Возвращаемся, — сказал Гордей, подавая ей руку. Он опирался на здоровую ногу, но старался не показывать боли. — Дома решим, что делать. И рану надо промыть. Как следует.

— Дома, — эхом повторила Ясения. — Если он ещё наш.

— Ваш, — раздался голос Забавы откуда-то из воды. Вода вскипела пузырями, и из неё поднялась бледная фигура. Русалка выглядела встревоженной: волосы разметались по плечам, глаза полны страха. — Пока ваш. Река держит. Теней отогнала, но они кружат выше по течению. Долго не продержу. Возвращайтесь быстро. И не оглядывайтесь.

— Спасибо, — коротко бросила Ясения.

— Не за что пока. Вот когда закончится — тогда и поблагодаришь.

Они выбрались из оврага, держась ближе к воде, и быстрым шагом двинулись к опушке. Лес больше не молчал — он тихо, тревожно гудел. Не угрожал, предупреждал. Будто шептал: «Бегите. Пока можно».

За их спинами, у валуна, где остался растоптанный соляной круг, медленно, словно нехотя, собрались воедино оставшиеся клочья тени. Они свились в тонкую, дрожащую нить и потянулись на запад — туда, где за лесом, за болотами, за Чёрной заводью лежали земли, не отмеченные ни на одной карте.

Там, в глубокой лощине, которую местные называли Волчьей падью и обходили стороной даже в солнечный полдень, нить нырнула в щель между камней и исчезла. А мгновение спустя из темноты раздался тихий, скрипучий смех — и смолк.

Охота началась.

Глава 4. Книга открывается сама

Вернулись к дому Воронцовых уже в сумерках. Гордей шёл тяжело, опираясь на плечо Ясении, и хотя на вопросы отвечал коротким «нормально», было видно: рана болит сильнее, чем он показывает.

Мирослава встретила их на крыльце. Окинула взглядом располосованную штанину Гордея, побледневшее лицо Ясении и взъерошенную шерсть Ростислава. Ничего не спросила. Только поджала губы и молча посторонилась, пропуская всех в дом.

В горнице пахло травами и печным теплом. Мария, приехавшая на выходные, уже грела воду. Увидев рану, она охнула, но быстро взяла себя в руки и принялась помогать бабушке — подавать чистые тряпицы, заваривать кору дуба для промывания. За годы жизни в Москве она забыла многое, но руки помнили: как перевязать, как успокоить, как не мешать, когда нужно делать.

Гордей сидел на лавке, стиснув зубы, пока Мирослава обрабатывала длинные рваные царапины. Они уже потемнели по краям — не гноились, но и не затягивались, будто сама плоть не хотела заживать.

— Непростые это царапины, — наконец произнесла бабушка, затягивая повязку. — Теневые. Пока хозяина не сыщем, будут болеть и маячить.

— Знаю, — коротко ответил Гордей. — Ростислав предупредил.

— А раз знаешь, сиди и не дёргайся. Яся, принеси настойку календулы. Машка, смени воду.

И они работали втроём — быстро, слаженно, словно всегда так и было. Ясения ловила себя на мысли, что видит мать и бабушку вместе за общим делом впервые в жизни. И от этого в груди разливалось странное, щемящее тепло — не магия, не колдовство, просто семья.

Когда с раной было покончено и Гордей, бледный, но уже без боли в глазах, уснул на лавке под старым тулупом, Ясения подошла к столу, чтобы убрать разбросанные бинты, и замерла.

Книга рода лежала открытой.

Она точно помнила: утром книга была закрыта, застёгнута на медную пряжку, как всегда. Теперь же она лежала раскрытой посередине стола, и страницы, обычно тусклые и пожелтевшие, слабо мерцали в неверном свете керосиновой лампы.

— Бабуль, — тихо позвала Ясения. — Ты книгу трогала?

— Не подходила, — Мирослава нахмурилась. — Она утром закрыта была. Сама, что ли, раскрылась?

— Сама, — раздался голос Ростислава.

Кот сидел на подоконнике, но смотрел не во двор — на книгу. Его жёлтые глаза горели в полумраке, а хвост лежал неподвижно.

— Она почуяла, — тихо сказал он. — Как и мы. Книга всегда чует, когда роду угрожают. Смотри, что показывает.

Ясения склонилась над страницами. Книга раскрылась не на её записи и не на имени Мирославы. Страница была старой, почти ветхой, чернила выцвели до бледно-коричневого. Имя вверху: «Аглая. Первая». А внизу, под строками, которые Ясения уже читала раньше, проступало что-то новое.

Рисунок. Не нарисованный человеческой рукой — скорее проступивший из самой бумаги, как испарина на холодном стекле. Белое пятно на чёрном фоне. Точёная форма галстука-бабочки. И вокруг него — мелкие, едва различимые знаки, похожие на те, что они видели в лесу.

— Это же метка, — прошептала Ясения. — Та самая. Откуда она в книге?

— Книга показывает, — медленно произнёс Ростислав, спрыгивая с подоконника и приближаясь к столу. — Она не предсказывает будущее. Она отражает то, что уже связано с родом. Если метка появилась на странице Первой, значит…

— Значит, это связано с Первой, — закончила Ясения. — С Аглаей. С тобой.

Ростислав долго смотрел на рисунок. Его морда оставалась неподвижной, но Ясения видела, как поджались усы и как едва заметно вздыбилась шерсть на загривке.

— Эту метку я уже видел, — сказал он наконец. — Очень давно. Не здесь. Не в Лугах. В монастыре.

— На ком?

— На человеке. На монахе, который учил меня алхимии. Его звали брат Игнатий. У него было такое же пятно — на рясе, на груди. Он говорил, что это знак служения. А потом он исчез. И я никогда не спрашивал куда.

— Исчез?

— Бесследно. Келья пустая, вещи на месте, а его нет. Братия решила, что он ушёл в затвор. Но я… я всегда думал иначе.

Мирослава, слушавшая разговор молча, вдруг поднялась и направилась к двери в сени.

— Ты куда? — спросила Мария.

— В подпол. За сундуком.

— За каким?

— За тем, что от Аглаи-ворожеи остался.

Ясения и Мария переглянулись и пошли следом. В подполе было темно и пахло сырой землёй. Мирослава зажгла свечу и откинула тяжёлую крышку сундука. Внутри, в неверном свете, тускло блеснули старые вещи: платки, крестики, кольца, часы с цепочкой — всё, что Аглая крала с кладбища и что Мирослава годами у неё отнимала.

— Мы тогда всё перебрали, — тихо сказала Ясения. — Ничего особенного там не было.

— Тогда не было, — бабушка запустила руку вглубь сундука. — А теперь…

Она извлекла что-то со дна. Обрывок ткани — вернее, даже не ткани. Мягкий, ворсистый, неестественно белый. Он не пожелтел от времени, не истлел, не потерял ни цвета, ни формы. И узор на нём — тот самый, галстук-бабочка, — проступал так чётко, будто его вышили вчера.