Невидимое зеркало

Третьей была Селеста, Руководитель Отдела Коммуникаций. Её имя означало «небесная», но она давно забыла, что такое небо. Селеста была мастером компромисса — не по призванию, а по выживанию. Она гасила пожары, которые зажигал Король, успокаивала клиентов, которым он нагрубил, переписывала его гневные письма в дипломатичные. Её маской был Вечный Миротворец. Она улыбалась, когда хотелось плакать, соглашалась, когда хотелось кричать, и сглаживала углы до тех пор, пока сама не стала гладкой, как галька, — без единой острой грани. Её душа превратилась в переговорную комнату, где никогда не наступала тишина.

Четвёртым был Кассиан, Финансовый Контролёр. Имя означало «пустой», и пустота действительно стала его сутью. Он был циничен, но его цинизм был защитой. Он видел, как Доминиан принимает идиотские решения, как тратит бюджет на тщеславные проекты, как разоряет компанию ради самоутверждения. Но он молчал. Его маской была Ироничная Отстранённость. «Я просто считаю деньги, — говорил он. — Как их тратить — дело Короля». Он убедил себя, что не несёт ответственности за то, что видит. И постепенно перестал видеть. Цифры стали для него абстракцией, за которой не стояли люди.

Пятой была Ливия, Младший Аналитик, самая юная в команде. Её имя означало «бледная», и бледность её была не от природы, а от страха. Она пришла в «Шпиль» год назад, полная энтузиазма, с горящими глазами и верой в справедливость. Первый же разнос от Доминиана — публичный, унизительный, с переходом на личности — сломал в ней что-то необратимое. Она стала тише воды, ниже травы. Её маской было Полное Исчезновение: она делала всё идеально, но так, чтобы её не заметили. Она стирала себя из отчётов, из совещаний, из корпоративных чатов. Её целью было не сделать карьеру, а просто выжить.

Текучка кадров в «Шпиле» была чудовищной. Люди уходили, не выдерживая, — одни с нервными срывами, другие с хлопаньем дверей, третьи молча, оставляя на столах заявления. Доминиан не понимал. Он искренне недоумевал: «Я даю им работу, я плачу выше рынка, я учу их. Почему они бегут? Неблагодарные». Он не видел связи между своим поведением и пустеющими креслами. Для него увольнение было предательством, а предателей он презирал.

Однажды ночью, после очередного совещания, на котором он в пух и прах разнёс отчёт Марцеллы (отчёт, который сам же косвенно и одобрил), Доминиан остался в своём кабинете. Он сидел в кресле, глядя на панораму ночного города, и чувствовал странную, незнакомую ему пустоту. Не гнев, не усталость — а тянущую, сосущую тишину внутри. Он встал, подошёл к бару, плеснул виски — и вдруг замер. В тёмном стекле бара, за бутылками, он увидел зеркало.

Оно было странным: не встроенным, а словно висящим в воздухе, в раме из тёмного, почти чёрного серебра. Оно не отражало ни бара, ни бутылок, ни самого Доминиана. В нём клубился чёрно-багровый туман, пронизанный алыми, как артерии, линиями. Невидимое Зеркало. Он слышал о нём — шептались уволенные, пересказывали легенду: мол, оно приходит к тем, кто потерял себя в лабиринте власти. Но Доминиан не считал себя потерянным. Он подошёл вплотную и спросил — без страха, с вызовом:

— Почему они уходят? Почему меня никто не понимает?

Туман расступился, и Доминиан увидел нечто, от чего его сердце — впервые за много лет — пропустило удар. Он увидел себя, но не таким, каким привык видеть в зеркале. Перед ним стоял человек, сотканный из теней. Его фигура была огромна, но она состояла не из плоти, а из тел других людей — полупрозрачных, сломленных, сгорбленных. Он узнал Марцеллу — она держала его правую руку, и её лицо было лицом восковой куклы. Бенедикт поддерживал его спину, но его глаза были пусты, как у человека, который разучился творить для себя. Селеста стояла на коленях, подпирая его трон, и улыбалась мёртвой улыбкой. Кассиан сидел у его ног с калькулятором, но цифры на экране были нулями. Ливия, бледная, почти невидимая, лежала у основания этой пирамиды тел, и её пульс едва бился.

— Ты хотел знать, почему они уходят, — прозвучал голос, похожий на стон множества глоток. — Смотри. Твоё величие построено из их сломанных хребтов. Ты не Король — ты Пожиратель Теней. Каждый, кто попадает к тебе, либо надевает маску, либо бежит. А ты думал, что это и есть порядок вещей.

Доминиан смотрел на эту картину, и его душа — та, что ещё оставалась, — сжималась от ужаса. Он увидел, как тонка грань между лидерством и вампиризмом. Он не вёл людей — он питался ими. Их страхом, их покорностью, их талантом. И когда они иссякали, он выбрасывал их и находил новых.

— Как я могу это изменить? — прошептал он. Впервые в жизни его голос звучал не приказом, а мольбой.

Зеркало показало другую картину. Та же пирамида, но теперь Доминиан стоит не на вершине, а внизу, и его руки не давят, а поддерживают. Он смотрит на каждого, и каждый смотрит на него без страха. Марцелла говорит ему правду, и он слушает. Бенедикт предлагает идею, и он не присваивает её, а спрашивает: «Как нам вместе её улучшить?» Селеста не гасит пожары, а строит мосты. Кассиан не молчит, а предупреждает — и его слышат. Ливия поднимает голову и улыбается.

— Ты должен умереть, — сказало Зеркало. — Не физически. В тебе должен умереть Самодур. Тот, кто считает, что власть — это право не слушать. Тот, кто путает страх с уважением. Тот, кто думает, что люди — расходный материал. Это смертельно больно, но это единственный путь. Иначе однажды ты останешься в своём дворце один, и даже тени покинут тебя.

Доминиан закрыл глаза. Он стоял так долго, и за эти минуты перед ним прошла вся его жизнь — не та, которую он выстроил, а та, которую он разрушил. Он вспомнил лица уволенных. Вспомнил слёзы, которых не замечал. Вспомнил тихие просьбы, которые считал нытьём. И впервые он не нашёл себе оправданий.

Когда он открыл глаза, зеркала уже не было. За окном занимался рассвет. Доминиан сел за стол и написал письмо. Не указ, не циркуляр, а письмо — каждому из своих пятерых. Он не оправдывался. Он говорил правду: «Я вижу, что разрушал вас. Я не обещаю стать другим за один день. Но я обещаю начать слушать».

Марцелла, прочитав письмо, заплакала — впервые за три года. Бенедикт хмыкнул и не поверил, но что-то в нём дрогнуло. Селеста долго сидела молча, а потом написала ответ: «Я умею строить мосты. Давай построим один — между тобой и нами». Кассиан пожал плечами, но на следующем совещании впервые сказал: «Это решение убыточно, и я объясню почему». Ливия подняла глаза и впервые за год задала вопрос — робкий, но свой.

Текучка кадров не прекратилась мгновенно. Но через месяц в «Шпиль» пришёл новичок, и, проработав неделю, он сказал коллегам: «Странно. Меня пугали, что здесь ад. А здесь... просто работа». И тогда Марцелла поняла: ад был не в месте. Ад был в человеке, который умер и воскрес иным.

Для вашего зеркала

Доминиан не стал святым. Он срывался, бывал резок, иногда забывался. Но он научился главному: видеть в людях не тени, а живых. А его бывшие жертвы — каждый из пятерых — прошли свой путь. Кто-то ушёл, потому что доверие было разрушено слишком глубоко. Кто-то остался и начал расти заново. Но каждый из них снял маску — не сразу, не без боли, — и увидел, что под ней ещё теплится жизнь. Ибо маска, даже самая привычная, — это всегда тюрьма, а ключ от неё — в чужом прозрении или в своём собственном мужестве.

Теперь два вопроса — не для меня, а для вашего собственного Невидимого Зеркала, которое, возможно, уже отражает вас в эту минуту:

Вспомните человека, который имеет над вами власть. Какую маску вы надеваете, входя в его кабинет? Угодливую улыбку? Броню цинизма? Невидимость? И если бы вы могли снять эту маску и сказать одну правду — какую именно, — что бы это было?

А теперь — вопрос более трудный. Вспомните тех, кто зависит от вас. Не питаетесь ли вы их тенями? Не принимаете ли их страх за уважение, их покорность — за преданность? Если бы ваши подчинённые могли говорить с вами без страха, — что бы они сказали?

Помните: каждый самодур — это просто человек, который боится, что без власти он станет никем. И каждая жертва — это человек, который забыл, что он не тень, а свет. Обоим нужно одно и то же: остановиться, увидеть себя и спросить — кто я без этой игры? И ответ на этот вопрос стоит всего.

Ипподром имени Эрика

Прежде чем вы войдёте

Я обращаюсь к вам с обочины беговой дорожки — оттуда, где вы стоите и смотрите, как коллега, обогнав вас на полкорпуса, уже целует стремя боссу, а вы остаётесь позади: не потому, что хуже, а потому, что не захотели скакать по головам. Если вам знакомо это чувство — когда климат компании напоминает ипподром, где каждый норовит прийти первым, а главный приз — не деньги, не должность, а мимолётный кивок того, кто мнит себя Солнцем; когда босс не только распоряжается вашим рабочим временем, но и посягает на личное, советуя, как жить, с кем дружить и чем заполнять выходные; когда командная игра превращается в гонку на выживание, а эстафету вырывают из рук, стоит вам замешкаться на секунду, — знайте: вы не слабак. Вы — человек, который ещё помнит, что лошадей не загоняют до смерти, если хотят на них ездить долго. Эта сказка — не о том, как победить в скачках, и не о том, как уволиться к чёрту. Она — Невидимое Зеркало, поставленное перед вами на краю беговой дорожки. На первом слое вы увидите историю о корпоративном ипподроме, где люди превратились в жокеев, а их души — в загнанных кобыл. На втором — метафору о том, как сохранить свою экспертность и не ввязаться в чужую гонку, даже когда все вокруг кричат: «Беги!» Ответа «как не потерять себя» не будет. Будет путь — и, возможно, на этом пути вы впервые за долгое время сойдёте с круга и увидите небо.

Войдите

В королевстве, где поля были размечены не колосьями, а белыми линиями стартов и финишей, стоял Ипподром имени Эрика. Он был огромен, как город, и городом, собственно, являлся: здесь были свои кварталы — конюшни, свои башни — судейские вышки, свои рынки, где торговали не товарами, а слухами и обещаниями. Эрик, чьё имя означало «вечный правитель», был не просто владельцем Ипподрома. Он был его Солнцем. Всё вращалось вокруг него: расписание скачек, распределение призов, судьбы жокеев и лошадей. Он стоял на центральной башне в своём алом камзоле и смотрел вниз, на арену, и взгляд его был одновременно скучающим и всевидящим.

Жокеями на Ипподроме служили лучшие наездники королевства. Когда-то они были мастерами, каждый в своём ремесле: один понимал дыхание лошади, другой знал ритм аллюра, третий чувствовал ветер. Но Эрик переделал их под себя. Он ввёл правило: каждое утро — скачка. Победитель получал право обедать рядом с ним, в его личной ложе, и слушать его рассуждения о природе скорости. Побеждённый тренировался до ночи. А тот, кто приходил последним три раза подряд, покидал Ипподром навсегда.

Жокеи быстро поняли: важнее всего — быть на виду у Эрика. И они начали соревноваться не в мастерстве, а в заметности. Они пришпоривали лошадей, не жалея ни их, ни себя; они срезали углы, подрезали соперников, шептали Эрику в уши о промахах других. Они стали ночевать в конюшнях, потому что «Эрик не спит — и нам не след». Они перестали видеться с семьями, потому что «Эрик сказал, что выходные — для слабаков». Они выучили наизусть все его афоризмы и повторяли их, как молитвы: «Успех — это не цель, это темп», «Ты либо в седле, либо в грязи».

Имена их были стёрты временем, остались только клички, данные Эриком. Был Резвый — тот, кто когда-то первым встал на дыбы, протестуя, а теперь скакал быстрее всех, заглушая стыд скоростью. Была Серая — та, что говорила шёпотом и всегда оказывалась рядом с боссом, когда тот ронял носовой платок. Был Шпора — сухой и злой, чьи руки были вечно в крови от поводьев, но чьи победы были неоспоримы. И был ещё Молодой — новенький, только из школы наездников, который ещё верил, что победит тот, кто лучше всех понимает лошадей. Он ошибался.

Среди всей этой карусели, в дальнем углу Ипподрома, где конюшни были стары, а сено пахло не амбициями, а просто травой, жила женщина по имени Аглая. Имя её означало «сияющая», но сияла она тихо, как свеча за матовым стеклом. Она не была жокеем. Она была конюхом — или, как она сама себя называла, смотрительницей лошадиных душ. Она знала каждую лошадь Ипподрома по имени, по дыханию, по дрожи в коленях перед скачкой. Она умела лечить не только бабки, но и страх, и её тихий голос успокаивал даже самых нервных кобыл. Жокеи её не замечали — она была частью инвентаря. Эрик не знал о её существовании. И это её полностью устраивало.

Однажды, после особенно жестокой скачки, когда Шпора загнал до хрипов великолепного жеребца по имени Вихрь, а Резвый, обогнав его на финише, получил из рук Эрика золотую подкову, Аглая не выдержала. Она подошла к жеребцу, который лежал на боку с пеной у рта, и молча начала его растирать. Мимо проходил Молодой. Он был расстроен — его собственная лошадь захромала, и он впервые пришёл последним.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он Аглаю. — Ты же не скачешь. Тебе не грозит увольнение. Ты вообще невидимка.

— Я делаю это, потому что лошадь живая, — ответила Аглая, не поднимая головы. — А живое требует заботы, даже если за это не дают золотых подков.

Молодой хмыкнул и ушёл. Но на следующий день, когда его кобыла снова заартачилась перед стартом, он вдруг вспомнил слова Аглаи и пришёл к ней в конюшню. Она показала ему, как правильно держать повод, чтобы не дёргать и не травмировать ей рот, и как чувствовать её настроение. Молодой послушался — и на следующей скачке, не придя первым, но и не последним, впервые за долгое время не чувствовал отвращения к себе.

Эрик заметил это. Он вызвал Молодого в ложу.

— Ты стал лучше, — сказал он, лениво помешивая чай. — Но ты мог бы быть ещё лучше, если бы не тратил время на болтовню с конюхами. Запомни: твоя цель — победа. Всё остальное — мусор. Я знаю, как тебе жить. Я построил этот Ипподром — и знаю, что такое успех. Слушай меня — и придёшь первым.

Молодой кивнул. Но вечером он снова пришёл к Аглае. Он не мог объяснить почему, но ему казалось, что в её конюшне пахнет не навозом, а свободой.

Шли месяцы. Ипподром гудел всё сильнее. Скачки становились чаще, призы — дороже, а требования Эрика — изощрённее. Он начал приглашать жокеев на ночные совещания, где рассказывал, как им следует проводить выходные, какие книги читать (исключительно его авторства) и даже с кем им стоит заводить семьи, а с кем — нет. «Я даю вам не только работу, я даю вам путь», — повторял он, и жокеи кивали, хотя в их глазах уже не было ни мысли, ни чувства.

Аглая смотрела на это со стороны. Однажды к ней пришла Серая — та самая, что всегда была рядом с Эриком. Она была бледна, под глазами залегли тени, а руки дрожали.

— Я больше не могу, — прошептала она. — Он сказал, что я должна уволить своего мужа, потому что тот «не понимает моего величия». Я «уволила». Он похвалил. А теперь я прихожу домой, а там пусто. Я не знаю, кто я без Эрика. И я не знаю, кто я с ним.

Аглая налила ей чай и ничего не сказала. Она просто сидела рядом, и Серая, может быть впервые за много лет, плакала не от унижения, а от облегчения.

В ту же ночь Аглая пошла к старому колодцу на краю Ипподрома. Говорили, что в нём когда-то утонула первая лошадь Эрика — та, которую он загнал, ещё не будучи владельцем, и что с тех пор колодец иногда показывает правду. Аглая заглянула в воду и увидела не своё отражение, а зеркало. Оно было не из стекла, а из самого времени — глубокая, переливчатая гладь, в которой кружились тени лошадей и всадников. Невидимое Зеркало.

— Почему все бегут, хотя знают, что финиша нет? — спросила Аглая.

— Потому что они забыли, что они — люди, а не лошади, — ответил голос из колодца, глубокий и тихий, как ржание в тумане. — Они стали жокеями, а жокей без лошади — никто. Они думают, что соревнуются друг с другом, но на самом деле они соревнуются с собственной тенью, которую отбрасывает Эрик. А он сам — только тень ещё большей тени, и так до бесконечности.

— Как мне помочь им? — спросила Аглая.

— Ты не можешь помочь им, — ответило Зеркало. — Но ты можешь помочь себе. Ты уже не участвуешь в гонке, но ты всё ещё живёшь на Ипподроме. Ты всё ещё слышишь топот копыт, даже когда спишь. Ты всё ещё боишься, что однажды Эрик заметит и тебя и заставит скакать. Ты должна не прятаться, а стать неуязвимой для его правил. А для этого тебе нужно не просто быть конюхом. Тебе нужно стать Мастером. Не тем, кто обслуживает скачки, а тем, кто понимает лошадей лучше всех в этом королевстве. И тогда ты будешь нужна не Эрику — ты будешь нужна тем, кто устал от гонки. И они потянутся к тебе.

Аглая вернулась в конюшню и начала делать то, чего не делала раньше: она стала учить. Не так, как учил Эрик — приказами и унижениями, — а так, как учила сама жизнь: медленно, через доверие. Она брала к себе тех жокеев, которые были на грани увольнения, и показывала им, что лошадь — это не механизм для победы, а живое существо, которое может стать другом. Она не говорила им, как жить. Она просто показывала, как дышать в такт лошадиному дыханию.

Первым к ней пришёл Молодой. Потом — ещё несколько, чьи имена не помнил даже Эрик. Они стали собираться по вечерам в её конюшне не для тренировок, а для разговоров. Они снова начали смеяться. Их результаты на скачках не улучшились — скорее ухудшились, потому что они перестали хлестать лошадей. Но их лица просветлели. И Эрик заметил это.

Однажды он вызвал Аглаю в ложу. Впервые за все годы. Она стояла перед ним — маленькая, с руками, пахнущими сеном, — и смотрела не в пол, а в его глаза. И он, привыкший к дрожи, вдруг сам почувствовал дрожь — не страха, а неуверенности.

— Ты разлагаешь мне дисциплину, — сказал он. — Твои подопечные стали хуже скакать. Я запрещаю тебе собирать их.

— Мои подопечные стали лучше спать по ночам, — ответила Аглая спокойно. — Я не учу их проигрывать. Я учу их не умирать.

Эрик хотел что-то сказать, но слов не нашлось. Он махнул рукой и отпустил её. А через неделю случилось то, чего никто не ожидал: Резвый, лучший жокей Ипподрома, упал с лошади прямо во время скачки. Он не разбился, но сломал ногу и больше не мог скакать. Эрик даже не навестил его. Вместо этого он объявил, что «слабые выбывают, это закон».

И тогда к Аглае пришли все. Не только Молодой и его друзья, но и Серая, и даже Шпора — тот самый, кто когда-то хлестал лошадей до крови. Он стоял в дверях конюшни и не мог произнести ни слова. Аглая посмотрела на него и сказала: «Заходи. Здесь нет гонки. Здесь просто лошади».

Прошло время. Ипподром имени Эрика не исчез — он стоял всё так же, и скачки продолжались. Но рядом с ним, как грибы после дождя, начали появляться маленькие конюшни — школы, где учили не побеждать, а понимать лошадей. Их создавали те, кто когда-то прошёл через конюшню Аглаи. Сама она не стала владелицей сети школ. Она осталась в своём старом углу, но теперь к ней приезжали со всего королевства — не за победой, а за тишиной.

А Эрик? Говорят, он всё ещё стоит на башне, но алая ткань его камзола выцвела, а голос охрип. Он всё так же объявляет скачки, но жокеев становится меньше. Те, кто остался, бегают по кругу с пустыми глазами. Они не могут уйти — слишком долго они верили, что финиш где-то рядом. Но те, кто ушёл, говорят, что финиша не было никогда. Был только круг. И тот, кто сходит с круга, впервые видит небо.

Для вашего зеркала

Аглая не победила систему. Она просто перестала быть её частью. Она поняла, что экспертность — это не медаль, которую вешают на шею. Это знание, которое не зависит от того, признаёт ли его кто-то наверху. И когда вы растите свою экспертность в тишине, без оглядки на то, кто сегодня в фаворе, она становится броней. Она становится тем, что нельзя отнять. Чужая гонка отнимает только то, что вы сами готовы отдать. Если вы не отдаёте — у вас не убудет.

Теперь два вопроса — не для меня, а для вашего собственного Невидимого Зеркала, которое, возможно, прячется в старом колодце на задворках вашей компании:

Вспомните свой последний рабочий день. Сколько раз вы пришпорили себя, думая не о деле, а о том, как это выглядит в глазах «Эрика»? И сколько раз вы могли бы сделать то же самое, но спокойнее, если бы не боялись, что кто-то обгонит?

А теперь о скачках. Есть ли в вашей компании кто-то, кто не участвует в гонке, но при этом его ценят? Что он делает иначе? И можете ли вы позаимствовать у него не стратегию, а состояние?

Помните: самый умный в комнате — не тот, кто громче всех говорит. А тот, кто, когда все скачут, может спокойно стоять и знать, что его время придёт. Или не придёт — и это тоже не страшно. Потому что жизнь — не ипподром. И вы — не лошадь. Вы — всадник. И только вы решаете, куда скакать.

Алхимия перевода

Прежде чем вы войдёте

Я обращаюсь к вам из той горечи, что оседает на языке после совещания, где истина была принесена в жертву чину. Если вы когда-либо держали в руках продуманное, выверенное, спасительное решение и видели, как оно рассыпается в прах перед лицом того, кто обладает властью, но не обладает пониманием; если вы знаете этот холод в груди, когда Собственник, Генеральный, Верховный — назовите как угодно — отметает ваши доводы не потому, что они плохи, а потому, что они ему непонятны или неприятны, — знайте: вы не одиноки. В такие минуты душа разрывается между бунтом и рабством, между желанием хлопнуть дверью и страхом потерять всё. Эта сказка — не пособие по манипуляции и не ода конформизму. Она — Невидимое Зеркало, поставленное перед вечной дилеммой: как сохранить смысл, когда власть не слышит языка смысла. Как отстоять своё дело, не потеряв места. Герои этой сказки пройдут перед вами, и, быть может, в их алхимии вы узнаете собственный непройденный путь.

Войдите

В королевстве, где вместо замков стояли бизнес-центры, а указы рассылались через мессенджеры, жил-был Эразм, Главный Стратег Его Величества. Имя его означало «возлюбленный мудростью», и мудрость действительно была его единственным сокровищем. Он видел дальше горизонта, умел превращать хаос цифр в стройные прогнозы и, что главное, искренне желал королевству процветания. Беда была лишь в том, что королевством правил Игнациус Двадцать Пятый — монарх, чьё понимание управления исчерпывалось тремя принципами: «Я так хочу», «Кто платит — тот и прав» и «Мне виднее».

Игнациус был не зол — он был невежествен с той особой, величественной невежественностью, которую даёт абсолютная власть. Он не различал стратегии и тактики, бюджета и фантазии, эксперта и льстеца. Но он был хозяином. И весь двор — а по сути, Совет Директоров — вращался вокруг его желаний, как спутники вокруг небесного тела, боясь столкновения.

Вместе с Эразмом в Королевском Совете заседали ещё трое, чьи роли были выточены самой политической гравитацией. Первым был Барон Балдуин, Казначей — человек, чьё сердце билось в такт монетам. В каждом проекте он видел только расход и износ. Второй была Маркиза Селеста, Хранительница Церемоний — обворожительная, острая, чья власть состояла не в должности, а в умении шепнуть королю в нужный момент нужное слово. Третьим был Шут по имени Корнель — единственный, кто мог говорить королю правду, но лишь обернув её в колпак бубенцов и кривую улыбку. За правду, сказанную прямо, здесь платили отставкой.

Однажды Эразм завершил труд всей своей жизни: «Проект Зелёного Города». Это был план новой столицы, где башни не душили улицы, где сады оплетали фасады, где воздух был чист, а налоги текли рекой, не разоряя купцов. Проект сулил золотой век. Он требовал вложений, но обещал десятикратную отдачу. Эразм представил его Совету с цифрами, графиками, картами — со всей страстью человека, который знает, что держит будущее в ладонях.

Игнациус выслушал, зевая. Затем подал знак — и на стол легли другие чертежи. То был не город. То была статуя. Золотая, высотой в сто локтей, изображающая самого Игнациуса в короне, с поднятой рукой, указывающей на самого себя. «Вот что нужно королевству, — произнёс монарх с той интонацией, которая не допускает возражений. — Ибо величие власти должно быть видимо. А твой сад, Эразм, — это скучно. Трава. Деревья. Кому это нужно?»

Барон Балдуин немедленно подсчитал: стоимость статуи равна казне двух лет. Он попытался возразить, но Игнациус отмахнулся: «Монеты — для того, чтобы тратить». Маркиза Селеста тонко улыбнулась и заметила, что статуя станет прекрасным фоном для королевских приёмов. Шут Корнель криво усмехнулся и пропел: «Золотой великан выше дел государственных — чем выше, тем дальше от земли!» Никто не засмеялся.