Продавцы пустоты

Я не знаю, кто они были, и не спрашивала. Они уехали на рассвете, не попрощавшись. На столе остался гульден за воду и мелкая стружка на полу — старик, видимо, что-то строгал ножом.

Но бледный. Мне иногда кажется, что я его ещё увижу. Это глупое чувство, и я не записываю его в тетрадь, потому что в тетради только цифры. А цифры говорят: весенний заказ на фламандское кружево, если привязать вексель к весу золотого флорина и заложить ледовую наценку на зимний провоз, даст четыреста процентов прибыли за две недели.

Хендрик верил в тюльпаны. Я верю в столбцы.

Глава четвёртая

Крипта под Льежем. Март 1637

За три тысячи лет работы Комитет заседал в самых разных помещениях, и ни одно из них не соответствовало масштабу обсуждаемых вопросов. Мы решали судьбу Римской республики в прачечной. Планировали крестовые походы в курятнике. Обсуждали раскол христианской церкви в винном погребе, причём к концу заседания Леонардус так надышался парами, что перепутал анафему с анафорой, и Грегориусу пришлось переписывать протокол. Крипта под полуразрушенным монастырём в окрестностях Льежа была, по нашим стандартам, даже роскошью — здесь хотя бы не воняло курами.

Воняло плесенью, мышиным помётом и бульоном. С низких, почерневших от копоти сводов мерно капала ледяная вода. На длинном каменном алтаре, который четыреста лет назад служил усыпальницей епископу Готфриду, а теперь работал столом для заседаний, была расстелена карта Европы. Карту подарил Грегориусу амстердамский картограф в благодарность за какую-то услугу, связанную с ост-индскими торговыми маршрутами. Карта была хорошая, подробная, с золотым тиснением. На ней были обозначены все государства, все крепости, все судоходные реки. Поверх герцогства Пикардия лежала деревянная разделочная доска, на которой Розалия шинковала лук.

Стол был один. Карта занимала его целиком. Розалия тоже занимала его целиком. Грегориус несколько раз пытался убедить её резать овощи в другом месте. Розалия отвечала, что другого места нет, что лук не ждёт, пока политики поделят Европу, и что если Грегориусу не нравится шелуха на Лотарингии, он может сам почистить картошку к ужину. Грегориус ни разу в жизни не чистил картошку, и Розалия это знала. Конфликт был неразрешим и длился, с перерывами, около ста лет.

У дальней стены, под статуей Девы Марии, которой иконоборцы отбили всё, что можно было отбить, оставив только скорбный силуэт без лица и без рук, полыхала железная походная жаровня. На жаровне грелся пузатый солдатский котёл. Розалия помешивала его длинным чугунным половником, и бульон булькал с тем сытым, утробным звуком, который во все эпохи означал одно и то же: кто-то заботится о том, чтобы остальные не умерли с голоду. Это было важнее любой карты, но Грегориус никогда этого не признавал, а Розалия никогда не требовала признания, потому что бульон не нуждается в одобрении Председателя.

Сам Председатель стоял во главе алтаря, заложив руки за спину, и даже здесь, в сырой земляной дыре, выглядел так, словно через пять минут ему предстояла аудиенция у папы. На его ботфортах не было ни единого пятна. Я ни разу не видел на обуви Грегориуса ни единой отметины, включая тот случай, когда мы по колено бежали через болото под Аррасом. Я подозревал, что у него был отдельный контракт с грязью — из тех, которые Михил проводил по статье «представительские расходы».

— Голландский транш можно считать завершённым, — негромко начал Грегориус. Акустика крипты превращала его баритон в голос пророка, вещающего из пещеры, и Грегориус, разумеется, знал это и выбирал помещения для заседаний с учётом акустики, как другие выбирают залы для концертов. — Мы изъяли из их экономики излишки капитала и перенаправили на оплату шведских рейтар, которые удерживают Рейнский коридор. Но этого недостаточно. Нам нужна ещё пара лет полноценной войны, чтобы ослабить Габсбургов и не дать Франции заключить мир.

Пара лет полноценной войны. Он произнёс это с той же интонацией, с какой заказывают два локтя сукна у портного. Грегориус всегда говорил о войнах, как о расходных статьях: столько-то лет, столько-то армий, столько-то городов, которые нужно сжечь, чтобы бюджет сошёлся. Люди в его бюджетах не фигурировали. Люди были средой, в которой работал Комитет, — как вода для рыбы или воздух для птицы. Необходимой, но не заслуживающей отдельной строки.

— Розалия! — бросил он, не оборачиваясь. — Убери дичь с Лотарингии. Я не вижу границ Империи.

— Это не дичь, Гершон, это лук, — Розалия смахнула шелуху на пол. — И границы Империи ты переживёшь, а вот ужин без лука — не переживёшь. Вы довели Европу до того, что приличного фазана не сыскать на сто лье вокруг. Ешьте брюкву и скажите спасибо, что я нашла к ней соль.

Грегориус двигал армии. Розалия двигала кастрюли. Три тысячи лет я наблюдал за этим поединком и так и не понял, кто побеждает, но подозревал, что Розалия, — потому что армии приходят и уходят, а ужин нужен каждый день.

Из тёмного угла за бочками донёсся скрежет гусиного пера по пергаменту. Там, в своём вечном голландском колпаке, сгорбившись над шатким столиком, сидел Леонардус и переписывал набело протокол амстердамской операции. Протокол полагалось вести по форме, утверждённой Комитетом ещё в эпоху Маккавеев, — с номером заседания, перечнем присутствующих, повесткой дня и особыми мнениями. Леонардус вёл протоколы полторы тысячи лет и считал каждый из них личным оскорблением, потому что его каллиграфия, которой он когда-то переписывал трактаты Аристотеля, уходила на документирование того, сколько гульденов мы выручили за продажу бумажек на несуществующие цветы.

— Грегориус, — произнёс он, не поднимая головы. Перо продолжало скрипеть. — Янсенисты.

— Что янсенисты?

— Листовки из Лувена. Третий день читаю. Последователи епископа Янсения из Ипра проповедуют предопределение. Судьба решена Богом заранее. Никакие дела, никакие индульгенции ничего не изменят. Благодать дана избранным, остальные обречены.

Он оторвал перо от пергамента и поднял на Грегориуса воспалённые глаза.

— Ты понимаешь, что это значит? Они говорят людям: не покупайте. Спасение нельзя купить. Оно либо есть, либо нет, и от вас это не зависит. Они обесценивают товар, Грегориус.

В крипте стало тихо. Было слышно только капель со свода, бульканье бульона и скрип пера Михила, который сидел на перевёрнутом бочонке в дальнем углу и продолжал сводить баланс амстердамской операции, не обращая внимания ни на янсенистов, ни на судьбу Европы, ни на запах подгорающей брюквы. Михил не поднял бы головы, если бы в крипту вошёл сам Янсений в сопровождении архангела Гавриила, — сначала нужно закрыть квартал.

Грегориус некоторое время молчал, постукивая кончиками пальцев по карте. Пальцы его лежали на Пикардии, рядом с луковичной шелухой, и в полумраке это выглядело так, будто он перебирает провинции, как чётки, решая, какую из них принести в жертву следующей.

— Или это подарок, — произнёс он.

— Подарок, — повторил Леонардус без вопросительной интонации. За полторы тысячи лет совместной работы он научился распознавать интонации Грегориуса, и когда Председатель говорил слово «подарок», это обычно означало, что кто-нибудь сгорит.

— Подумай, Леонардус. Янсенисты проповедуют покорность. Всё решено заранее. Человеческая воля бессильна. Солдаты, которые верят в предопределение, не поднимают мятежей. Дворяне, которые верят в предопределение, не плетут заговоров. Они сидят и ждут, пока Бог решит за них.

Грегориус обвёл нас взглядом. Мне этот взгляд не понравился. Это был взгляд человека, который только что увидел новый рынок.

— Дадим учению два-три года свободного хода. Пусть растёт. Пусть проповедуют в Париже, в Лувене, в Пор-Рояле. А когда оно заразит достаточно голов, когда дворянство привыкнет уповать на небесную волю вместо земной, — мы натравим на них Ришелье. Кардинал раздавит их как еретиков, конфискует имущество. Комитет получит свою долю с конфискации.

— Вырастить веру и продать её уничтожение, — сказал Леонардус. Не спросил — констатировал, как констатируют диагноз.

— Мы всегда так делали, — ответил Грегориус.

— Не всегда. Не с верой, в которой есть зерно.

Розалия перестала помешивать бульон. За шестьсот лет я мог пересчитать по пальцам случаи, когда Розалия прекращала мешать бульон. Чума в Авиньоне — не прекратила. Пожар в Праге — не прекратила. Тот случай, когда Михил объявил, что мы банкроты, — не прекратила, только добавила в котёл лишнюю щепотку соли, потому что в трудные времена еда должна быть солёнее. Сейчас половник замер в её руке, и от этого в крипте стало тише, чем от любых слов, потому что молчание Розалии было весомее, чем речи Грегориуса, — просто потому, что она молчала реже.

— В каждой вере есть зерно, Леонардус, — сказал Грегориус. Голос стал мягким. Когда голос Грегориуса делался бархатным, это означало одно из двух: либо он прав и знает это, либо он неправ и знает это тоже. Отличить одно от другого за три тысячи лет я так и не научился. — Иначе она не прорастает. Наше дело — не сортировать зёрна. Наше дело — пахать поле.

Леонардус ничего не ответил. Он снял колпак, потёр переносицу, надел обратно. Опустил голову к пергаменту и снова заскрипел пером. Линии, которые перо оставляло, были неровными, и для человека, который полторы тысячи лет гордился своей каллиграфией, это было равносильно крику.

Розалия взялась за половник, и бульон забулькал. Михил перевернул страницу Гроссбуха и вписал в новую колонку: «Янсенизм — потенциальный актив. Оценка — предварительная. Требует дозревания. Срок — 2–3 года. Предполагаемая рентабельность — уточняется». Он ещё не знал, сколько это будет стоить, но он уже завёл на это строку в балансе, потому что всё, что существует, должно быть учтено, а то, что не учтено, не существует.

Грегориус повернулся ко мне.