Короткие повести о долгой войне

– Когда в следующий раз пойдёте? – надевая подшитый кителёк, спросил Лёха.

– Возможно, что уже через пару деньков, – ответил старший группы и добавил: – Но пойдут Амиго и новенький.

Алексей поднял на Формила удивлённый взгляд.

– Тут Студент давно к нам просится. Говорит, что под Новоазовском в разведку ходил. Опыт, мол, имеет, – высказался Амиго.

– А что это он ко мне сам не подошёл? Я уж вижу, как он загибается на заряжании, да и на погрузке боекомплекта частенько «грибы пинает». Позовите-ка этого сморчка сюда.

Лёня был неподалёку, ожидая заранее вызова.

– Товарищ лейтенант!.. – начал было солдат с явным волнением в голосе.

– Вольно. Садись. Слушай, – успокоил комбат и продолжил: – Вижу, как не нравится тебе ящики перегружать да снаряды к казённику подтаскивать. Можешь даже не рассказывать про «всю жизнь мечтал стать разведчиком». Знаю. Вижу. Но скажу тебе вот что, – Лёха встал, размял отёкшие от долгого сидения ноги, застегнул портупею, поправил кобуру и, набучив брови, выдал разом и сурово: – Ежели там не понравится, взад не возьму. Мне у каждой гаубицы слаженная команда нужна, а не эстафета туда-сюда. Вон в дивизионной столовой третья батарея два месяца в наряде и давно уж просит к ним на помощь подмену прислать. Если и здесь начнёшь перебирать, то до отпуска на кухне посудомойкой будешь ордена зарабатывать, пока мы тут в войнушку играем. Понял ход моих мыслей?

– Так точно! – радостным фальцетом вскрикнул Студент, обратив на себя внимание находившихся рядом бойцов.

***

Лёня успел в самом начале войны окончить техникум в Енакиево и сразу побежал записываться в ополчение, как и многие вчерашние мальчишки вслед за отцами и старшими братьями, оставившими угольные забои и взявшими в руки оружие. Никто особенно не интересовался историей его службы в пехоте под Новоазовском, довольствуясь фактом пулевого ранения ноги и малозаметными последствиями средней контузии. Дома осталась моложавая ещё мамаша, с которой Студент общался реже, чем с многочисленными «зайками» и «котиками», постоянно названивавшими на его мобильный телефончик. Излишняя бравада и частые рассказы о его «боевом пути» в четырнадцатом постепенно стали вызывать некую подозрительность и слабое недоверие среди братвы, которая или научилась пропускать мимо ушей новую «героическую историю», или просто переключала разговор на другую тему. Лёня замолкал, но не обижался, ожидая следующей возможности порисоваться, выставляя напоказ сомнительные козыри. Конечно же, завирался, путал места и даты, свидетелей и сами «подвиги», чем только больше забавлял батарейцев.

После двух дней отдыха, сразу после ужина, снарядив корректировщиков-разведчиков всем необходимым, проверив оружие и проведя краткий инструктаж, Формил отправил Николая Амиго и Лёню Студента на боевое задание. Вернуться они должны были через двое-трое суток. Уже в полночь от них пришёл первый сигнал на управление огнём бригады, а через три минуты Лёха-комбат пронзил тишину ночи звонким командным голосом:

– Батарея! К бою!

Пока расчёты поспешали к орудиям, разбирали шуршащие ветки маскировки, вскрывали ящики и раскладывали снаряды, комбат подозвал командиров отделений и каждому раздал по шесть упакованных в маленькие конвертики лезвий для безопасной бритвы. Никаких вопросов никто не задавал, и, разойдясь по расчётам, они просто передали их заряжающим, которые немедленно начали отворачивать боевые головки и, вложив в образовавшуюся щель, зажимали лезвия, плотно закручивая головки на место. Отдельных приказов на снятие ударных колпачков никто не ждал, потому что каждый знал, как близко к земле разлетаются осколки, если снаряд достигает плоскости без них, оставляя самые минимальные шансы на выживание в радиусе двух сотен метров от эпицентра взрыва.

– Нам тут пленные не нужны! Возись с ними потом, охраняй, корми… Нам самим жрать нечего! – рассуждали батарейцы, представляя визуально, как молниеносно разлетаются рваные осколки, срезая ряды вражеской пехоты, словно кукурузные стебли, скошенные в пылу уборочной страды.

Пошли привычные команды, повторяя тот же сценарий из ночи в ночь. Наполненность зарядов, уточнение координат, многократное повторение наводчиками и командирами расчётов цифр по игреку и по иксу, параметров дальности и цели. Наконец шесть докладов в порядке возрастания: «Первое орудие готово!», «Второе орудие к стрельбе готово!», «Третье готово…», «Четвёртое…», «Пятое…», «Шестое орудие к стрельбе готово!»

– Господа! По многочисленным просьбам радиослушателей из нэзалэжной Украины передаём «Танец с саблями» композитора Хачатуряна! – снова взбодрил всех Бурый голосом того же Игоря Кириллова.

Командный пункт молчит. Возникла тревожная пауза. Что-то не так? Отбой? Может, решили отложить? Но орудия уже заряжены, и снарядам только одна дорога – из ствола. Что там шебуршит в рации?

– Командирам орудий! Внимание! Ждём начала движения целей, – послышался чуть взволнованный голос комбата.

Минута, две, пять… Сколько можно ждать? Спокойно, Ипполит. Спокойно… Прямо как на охоте. Вот он – зверь. Притаился за уступом скалы или деревом, осторожничает, не спешит. То одной лапой потрогает тропу, то другой. Принюхивается, гад. Бережётся. Медлит. А ты не спеши, не шелохнись, глаз от прицела не опускай, пальчик держи на курке, дыши ровно и неслышно. Что это за звук странный? Саранча стрекочет в ночи или цикада, а может, просто кузнечик? Да нет же! Это зашумели отложенные наушники рации. Лёша быстро поднёс их к правому уху и тут же, разрывая горло, зарычал:

– Триста тридцать три!

Ночной небосвод на мгновение осветился ярчайшим пламенем шести стволов, а тишину чёрной мглы, как и несколько ночей подряд, разорвала мощная канонада, сопровождаемая на этот раз режущим слух, страшным, визжащим свистом-скрежетом стремительно улетающей смерти. Вибрация лезвий на бешеной скорости, как всегда, нагнала панической кошмарной жути.

Снова тишина и ожидание… Вновь нервно застрекотал кузнечик в наушниках…

– Внимание расчётам! Пять беглым! Осколочно-фугасным! Заряд полный! Огонь по готовности! Поехали, пацаны!

Вновь свистящий скрежет средь общего беспорядочного гвалта орудийных выстрелов, яркие вспышки, крик командиров… И через минуту опять тишина.

Отошли к укрытию. Перекурили какое-то время. Начали травить анекдоты. Кто-то успел даже вздремнуть. Рация заработала. Побежали, спотыкаясь об ящики, разбросанные гильзы и раздвинутые станины гаубиц… Стреляли уже без лезвий в снарядах, что поубавило веселья в работе, хотя никак не сказалось на результатах. После четвёртого подхода стало понятно, что боекомплекты в расчётах полностью опустошены.

– Всё, мужчины, – устало, но с подколкой заговорил комбат, – кончились боги войны. Начинаем упражнения по переноске тяжестей и замене пустых ящиков на полные. Чем раньше закончим, тем ближе отбой и сладкий сон. Похоже, больше работы на сегодня не предвидится.

Пока пополняли боекомплекты, поняли, что резервов в остатке всего на одну ночь и ждёт нас завтра «веселье» с бодрящей и краткой аббревиатурой – БК, что в солдатском просторечии означает погрузочно-разгрузочные работы с боекомплектом на огневой и на отдалённом складе. А чтобы огневая позиция не была оголена, то в порядке установленной очерёдности из шести расчётов уезжали два, и команда в количестве восьми бойцов за световой день должна была загрузить и отправить не менее шести машин с шестью десятками семидесятикилограммовых ящиков в каждом кузове. По приезде уже в кромешной темноте августовского южного лета времени на отдых не оставалось, потому что снова начиналась маленькая война под скромным названием «позиционные бои местного значения».

Однажды после такой сумасшедшей, на износ, бешеной, напряжённой разгрузки-погрузки, совмещённой с ночными боями, когда братва свалилась под тремя ракитами, не влезая в палатки, а ранние тонкие лучики рассвета уже пробивались сквозь густую, мощную гриву старых деревьев, совершенно неожиданно для всех усталым хрипловатым голосом Бурый прочитал несколько строк:

…И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнёт ковыль…

И нет конца! Мелькают вёрсты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

Закат в крови! Из сердца кровь струится!

Плачь, сердце, плачь…

– Ну ты, Бурый, прямо поэт! Сам сочинил? – не поднимая головы, спросил Дима Бублик.

– Да какой он «сам»? Похоже на Пушкина или на Лермонтова, – вставил кто-то.

– А ты разве, кроме этих двоих, вообще знаешь кого-нибудь ещё? – уже ухмыляясь, поддел того Бублик.

– Да нет же, пацаны! Я это в кино каком-то уже слышал. Вот убей, не помню, – авторитетно заключил Тоха.

– Эх вы! Пушкин! Лермонтов! В кино он слышал! Никакой культуры нет во вверенном вам, товарищ лейтенант, подразделении! – глубокомысленно подвёл итог гаданиям Бурый.

Лёха-комбат шёл со стороны речки, охолонувшись после длинной ночи, и, растирая торс полотенцем, заметил:

– Принимаю ваше замечание, товарищ сержант, и назначаю вас старшим по батарейной библиотеке и культур-мультурному досугу.

– Во попал Бурый! – явно прогнав сон, зашумели батарейцы.

Бурый, продолжая лежать на спине, надвинув козырёк кепки на глаза, спокойно ответил:

– Есть, товарищ командир! Прошу выделить из кассы денег на домино чи нарды с картами и полное собрание сочинений классиков русской литературы. Заведём избу-читальню и курсы учпедгиза, а также кружок художнеi самодіяльністi имени монаха Бертольда Шварца, как в «Двенадцати стульях».

– Зачем нам ещё педгиза? Не нужна нам никакая педгиза! – в шутку возмущаясь, заметил Бублик.

– Учебно-педагогического издания! Вот бестолковщина неотёсанная. Товарищ солдафон, в вашем обществе совершенно невозможно интеллектуальные беседы беседовать, – наигранно, с издёвкой ответил Бурый и снова обратился к комбату: – Ну шо, товарищ комбат, будем нарды с картами покупать?

– Нарды разрешаю, книжки организуем бесплатно, а карты в армии можно только тактические. Поэтому отставить карты! Но лично для тебя купим контурные. Будешь Украину в цвета нашего флага раскрашивать и по почте в Киев отправлять. У тебя там есть знакомые?

– Ага, Порошенко Петро Олексеевич! – ухмыляясь, ответил Бурый.

– Да-а, Бурый, не надо было умничать! Теперь держись! Взвалил общественный хомут! – снова подтрунил чей-то голос со стороны постепенно засыпающих солдат.

И только Седой, который расположился ближе всех к Бурому, продолжая удивляться неожиданно открывшемуся таланту сослуживца, дослышал из его уст последний куплет стихотворения Александра Блока «На поле Куликовом»:

…Не может сердце жить покоем,

Недаром тучи собрались.

Доспех тяжёл, как перед боем.

Теперь твой час настал. – Молись!

«Точно. Попал ты, Бурый», – подумал Седой и ушёл в глубокий безмятежный сон.

***

Безмятежным сном заснули и Бурый, Дима Бублик и Тоха, Игорёк Шурави и Миша Браконьер, Андрюха Тень и Коля Крылатый, Антон Шон(енко) и Саня Шахтёр, и братья Базь. Под тенью густых ракит спала батарея выгоревших под донбасским солнцем и опалённых войной, пропахших порохом, дымом и крепким табаком, давно не бритых разновозрастных мужчин. Только и остаётся гадать, что могло привидеться каждому из них в персональных снах в то редкое время суток, когда каждый оставался наконец один на один с собой. Только зная довоенную жизнь некоторых, можно было, пусть весьма приблизительно, предположить некоторые содержания…

Бурый был человеком незаурядным, много читающим, помнящим массу стихотворений наизусть, чем пользовался перед неискушённым слушателем, выдавая некоторые четверостишья за плоды собственного поэтического вдохновения. Украинский язык, в отличие от многих земляков-харьковчан, знал поверхностно, хотя любил вставить иногда некоторые слова из мовы, скорее для красочности, чем для полноты выражения мысли. Звали его Валерой, но привычка жить по кличке, начиная с малолетней зоны, не оставила ему выбора в жизни новой, когда Бурый стал не просто позывным, а именем собственным в полном понимании этого слова. Мама и братья остались в Харькове, когда с первыми ополченцами батальона «Оплот» Валера уехал на оборону Славянска и Русского мира под знамёна легендарного Игоря Стрелкова. Собственной семьи у него не было и на вопрос «почему?» Валера отвечал с юморком:

– В неволе не могу размножаться, а из тридцати пяти годков пятнадцать за решёткой вырезал картины на разных досках.

Кстати, художник он был от Бога, чему доказательством были нарды, которые он буквально создал на глазах батарейцев, разукрасив их стодолларовым «орнаментом».

Что мог видеть во сне Димка Бублик, проработавший десять лет из своих двадцати восьми горнорабочим очистного забоя на шахте в Енакиево, куда спустился вслед за прадедом, дедом, отцом и старшим братом? Традиционная, более чем столетняя, семейная династия на Донбассе, не прерывавшаяся ни в годы двух мировых войн, ни в лихолетье гражданского кровопролития в двадцатых годах двадцатого века, ни в эпоху разброда и шатания после распада великой страны под названием Советский Союз. Семья у Димы была – вторая жена и мать. Две дочки от первого брака к началу войны уже жили на «материковой» Украине и давно звали папой чужого дядю. Проживали они с женой и его матерью втроём. Если Дима вырывался в двухсуточный отпуск, то умудрялся не только довезти до домочадцев накопленную за пару месяцев зарплату, но и обязательно надраться водки уже на обратном пути до расположения батареи, хотя дорога занимала не более четырёх часов… А много ли надо, умеючи-то?

Несмотря на слабость к алкоголю («А кто не пьёт? Ты мне скажи!»), это был безобидный, скромный и очень исполнительный командир орудия, готовый прийти на помощь всегда и любому. А то, что Бурый был наводчиком именно его орудия, Бублика радовало особенно. И не только по причине профессионализма, но и потому, что Димка Бублик, будучи ленивым до чтения, тем не менее умел быть самым благодарным слушателем устных пересказов различных романов, которые часто декламировал Бурый. Временами Бублик засыпал под воздействием мерного потока иногда непонятных (для его уровня начитанности) слов. Когда в его орудийном расчёте появился российский доброволец с позывным Седой и за первый час знакомства рассказал пять дюжин анекдотов и краткую историю Приазовской Болгарии, Димка откровенно не скрывал радости. И снова не потому, что в его распоряжении оказался шустрый и крепкий заряжающий, а скорее всего по причине расширения репертуара «литературных вечеров», так обожаемых Бубликом. Складывалось впечатление, что, словно крот, пробыв треть жизни в подземелье, он вдруг увидел солнечный свет, чистую красоту природы, свежую голубизну неба и узнал, что «наверху» совсем другое, более богатое и насыщенное многими событиями и знаниями бытие, которое прошло до обидного мимо его ещё молодой биографии. И вот благодаря войне, именно благодаря этой страшной и грязной войне потомственный шахтёр вышел из забоя и встал в строй, где рядом, плечом к плечу стояли тысячи таких же шахтёров, металлургов, водителей, сельчан, продавцов, бухгалтеров, артистов, бывших заключённых и милиционеров. Это были люди с разным достатком и уровнем образования, интеллектом и мотивацией. Но среди них было очень много людей, которые знали гораздо больше Димки Бублика и, по сути, для него становились некими ходячими и говорящими библиотеками-энциклопедиями в самых широких человеческих познаниях. Оставалось только вытянуть из этих людей по максимуму их знания, чем Димка и пользовался при любой возможности. Война для него стала университетом…

Первым заряжающим в расчёте Бублика был Тоха по имени Антон, который только и успел в жизни, что закончить «бурсу», как началась война. Задорность, часто переходившая в бесшабашность, изумительным образом сочеталась с высокой выдержанностью и спокойствием в боевых условиях. Никто и никогда не мог упрекнуть его в нечестности, в желании увильнуть от работы или дополнительных нагрузок. Он первым и без уговоров ловко забирался на кузов грузовика во время разгрузки-погрузки снарядов, без предупреждения и заранее подготавливал боекомплект и рабочее место перед боем, всегда был среди добровольцев, когда была нужда в таковых для исполнения сложных боевых задач. Тоха был дружен со всеми, однако в душу к себе никого и никогда не подпускал даже в минуты общих застолий после огневых позиций. Когда подвыпившие однобатарейцы начинали изливать ноющую боль в жилетку друг другу или спьяну делились радостными планами на жизнь, то Антон оставался и здесь всего лишь сочувствующей жилеткой и не более.

Когда Андрюха Тень появился в батарее, всем захотелось его назвать Шуриком. Шустрая ходьба при невысоком росте, несколько отрывистая, но грамотная речь, традиционная широкая белозубая улыбка в приветствии и привычка поправлять роговые очки на переносице во время разговора всем без исключения напоминали в Андрюхе Шурика из «Кавказской пленницы». Но он назвался Тенью и на этом вопрос был снят, хотя бывало часто, если кто-нибудь из бригады, не зная этого позывного, разыскивал батарейного топогеодезиста, то чётко называл его приметы следующим образом: «Ну этот, как его? На Шурика похож! Во!»

Как и многие в батарее, Андрюха начинал в 2014-м с блокпостов и участвовал в различных батальонах, которые в первое лето войны создавались чуть ли не в каждом посёлке и даже городском квартале. Служба в бригаде была не случайна для него ввиду её удобного географического расположения рядом с домом. Так что если большинство артиллеристов гаубичного дивизиона защищали в целом территорию республики, находясь за десятки и даже сотни километров от жён и детей, то Тень держал оборону практически за околицей своей малой родины, в чём и проявлялась его практическая натура человека неприжимистого, но рачительного и экономного. Тут, пока одни в увольнении время и деньги теряют, Андрюха раз – и в домике. Буквально как тень в полдень – вот она с одной стороны плетня, а глядишь, и уже с другой…

Игорь Шурави вернулся из Афганистана в год вывода Советской Армии в далёком 1989-м, пробыв в горах Гиндукуша полтора года и уже к своим девятнадцати узнав все «прелести» войны в составе десантно-штурмовой роты. На «гражданке» Игорь выбрал не менее героическую и в то же время весьма опасную работу горноспасателя, также по «династийной» традиции. В батарее частенько учил молодёжь правильно управляться с личным оружием, показывая разные маневренные переходы в стрелковом контактном бою. И хотя артиллеристам сия наука была вроде и ни к чему, но особенно молодые парни с охотой перенимали некоторые приёмы и даже иногда превосходили Шурави в ловкости.

Игорь был человеком немногословным, но умеющим слушать и включаться в разговор только по темам, в которых он сведущ, дабы не оконфузиться и не оказаться пустозвоном. Одним словом – серьёзный семейный мужик с самой что ни на есть рабочей закалкой.

Коля Крылатый и Антон Шоненко за два года до войны окончили один машиностроительный техникум в Донецке, пришли на батарею с самого первого дня её формирования, ещё осенью 2014 года, и с рядовых заряжающих доросли до командиров расчётов, оттачивая мастерство в боях. Они были разные, но, дополняя друг друга, создавали образ единого целого. Всегда весёлый светловолосый Николай был настоящим рубахой-парнем, никогда не хмурился и не унывал, умело скрывая собственные душевные страдания от чужих глаз. Темноволосый черноглазый Шон всегда был покрыт ореолом подозрительности, скуп на беседы и досужие разговоры в курилке. Казалось, что совсем не война сделала его таким, тем более что он никогда на словах не проявлял какой-то злой агрессии к украинской армии или к нацистам. Но работали парни со своими расчётами как настоящие снайпера, которым чаще других доверялась какая-нибудь разовая «ювелирная» работа по важным целям. Когда же их начинали хвалить, то Крылатый не мог удержаться от некоторой дозы хвастовства, в то время как Шон только скупо изображал ироничную улыбку.

Седой появился в батарее незадолго до описываемых событий, но уже успев побывать в переделках во время сопровождения гуманитарных грузов по прифронтовым городам. Однажды, объявляя жене в Екатеринбурге о своём решении поехать добровольцем на Донбасс, он услышал в ответ жёсткую фразу: «Без рук и ног не возвращайся!» Этого было достаточно, чтобы уже через пару часов сидеть в плацкартном вагоне поезда, направляющегося в Ростов-на-Дону. За окном мелькали огнями нарядные ёлки, и страна готовилась встретить новый, 2015 год. Через двое суток он уже был в Донецке, как потом любил повторять: «В этот день моя жизнь изменилась навсегда – в неё пришла война».

Седой был самым возрастным батарейцем, повидавшим жизнь и мир, сочетавшим в себе отблески житейской мудрости, разбавленной юношеским максимализмом и даже мальчишеством. Парням нравилось слушать его рассказы о странах и уголках большой России, где ему посчастливилось пожить, занимаясь той сферой мироустройства, которой он посвятил когда-то долгие годы своей научной практики. В остальном на огневой, на БК или на учениях посторонний человек вряд ли смог бы выделить Седого из массы остальных бойцов. Ну, разве только по серебристой седине, которая присуща мужчинам, прожившим полвека на этой грешной планете Земля и повидавшим разное.

Мужчины спали и видели, быть может, сны из мирной жизни, которая, как уже многие на Донбассе понимали, откладывалась надолго…

Глава 3.

Корректировщики пробыли на «глазах» почти трое суток и вернулись под утро. Николай Амиго, в отличие от своего подчинённого, выглядел сумрачно и озлобленно. Лёня Студент, устало прихрамывая и поддерживая рукой правую половину задницы, еле ковылял, виновато опустив глаза.

Амиго сразу прошёл и разгрузился у командирской палатки, кинув вслед Студенту:

– Эй, придурок! Далеко не сваливай там. Камуфляж постирай и Бате верни, детонаторы с гранат сними и мне принеси…

На это странное обращение Лёня кивнул головой и двинулся к своей палатке, которую делил с Седым на двоих.

Бойцы, знавшие не один месяц Николая, поняли, что Амиго расстроен не на шутку, всегда сжатая пружина его потревожена и вот-вот сработает …

В течение дня из красочного рассказа Коли Амиго, несколько раз поведанного в лицах и с соблюдением лучших традиций мастеров русского фольклора, братва знала практически каждую минуту того трёхдневного кошмара, который пришлось пережить бывалому разведчику рядом с этим «хреном моржовым», «ушастым дегенератом», «чмошным пентюхом» и «чучундрой дуболомовой». И это были далеко не все «ласковые» эпитеты, которыми Амиго одаривал с каждым новым пересказом своего недавнего напарника…

– Что же Студент там натворил? – спрашивали батарейцы, наблюдавшие сюжет словно ожившей картины Фёдора Решетникова «Опять двойка».

А дело, как потом стало известно, обстояло так…

…Солнце уже близилось к закату, когда их отвезли поближе к первой линии соприкосновения, оставив у самого подножья пологой возвышенности, покрытой пожухлой свалявшейся густой травой, косить которую было и некому, и некогда, и просто нельзя по причине крайней близости передовой.

– Смотри, Студент, сколько сена пропадает зазря, – по ходу движения заметил Амиго.

Лёня помалкивал, начиная задыхаться, не дойдя даже до середины пути к вершине холма. Под вечерним, но жарящим солнцем пот выходил из пор на его худом лице мелкими, но частыми крупицами. Он постоянно вытирал его, всякий раз снимая с головы уже насквозь промокшую кепку, но старался не отставать от быстро уходящего упругими шагами старшего группы.

– Слышь, Амиго, давай перекурим, сил нет, – умоляюще простонал Студент, сбрасывая на траву автомат и пытаясь избавиться от пузатого вещевого мешка.

– Отставить, воин! Пока до точки не доползём, нельзя стоять. Нам доложиться надо в точное время! – строго отрезал сержант и зашагал ещё быстрее.

Лёня тоскливо посмотрел на далёкую вершину и был вынужден поднять оружие, подчинившись приказу.

– А мы ещё и ползти будем? – сокрушённо спросил он.

– Метров сто на спуске, – изумлённо ответил Амиго. – Пока светло, как жучки и червячки будем передвигаться. Там и покурим в кулачок.

Последние метры до предела подъёма прошли на согнутых ногах, низко склоняясь к земле. Амиго, накинув на голову капюшон лохматого маскировочного костюма, вытащил бинокль и начал рассматривать открывшийся внизу пологий спуск, переходящий в узкую полоску равнины, на краю которой расположился густой кустарник.