Взрыв

Взрыв

Развлечение для толпы

Обшарпанный мятый уазик «буханка» ползет вдоль кирпичной пятиэтажки. Похрумкивают ослабленные рессоры. Возле крайнего восьмого подъезда короткий вскрик тормозов. И сразу по – стариковски беззубо шамкает дверца со стороны водителя.

Поджарый лет пятидесяти мужик выскальзывает из тесной кабинки «буханки», как из неудобной одежды. Он в заношенной футболке и измочаленных джинсах. На голове бейсболка с захватанным грязным козырьком.

С пассажирского сидения сползает рыхлый парень. Осторожно ставит ноги на асфальт, словно боится расплескать содержимое отвисшего живота. По его футболке из-под мышек ползут темные пятна. Он тыльной стороной ладони вытирает пот со лба.

– Пивка бы… – произносит парень.

– На пиво надо заработать, – говорит мужик.

.

За кухонным столом светловолосые девочки Эля и Аля уплетают с пылу-жару оладьи. Обжигая пальчики, дуют на них. Соревнуются:

– А я уже три оладушка съела!

– А я – четыре!

Девочки двоюрдные сестры. Им по десять лет. Очень похожи друг на друга. Голубоглазые, светловолосые, бледные впалые щеки. Они живут в разных больших городах. Приехали к бабе Клаве и деду Павлу на каникулы погостить.

– Все, бабуля, – отодвигает от себя тарелку Эля. – Объелась! Больше не буду! А то стану жирной.

– А ты и так жирбосина, – заливается смехом Аля.

– Сама ты толстая корова! – злится Эля.

– Прекратите ссориться… – баба Клава выкладывает из сковороды новую порцию оладьев. – Ваши мамы маленькими были уж такими пышечками… Просто загляденье. А потом выросли и стали высокими стройняшками. Потому что было из чего… Макайте оладушки в сметанку. Заморыши вы мои, красотулечки - роднулечки…

– Бабуля, а я буду знаменитой моделью! – говорит Эля и ее рука снова тянется к тарелке с оладьями.

– А я, бабуля, буду самой знаменитой артисткой! – перебивает сестру Аля, хватая сразу два оладушка.

– Будете… Конечно, будете, если будете хорошо кушать. Красоту надо выкормить и выгулять. Доедайте и – гулять пойдем. Дед уже заждался на улице.

– А мороженное купим?

– Купим.

У Клавдии Сергеевны вдруг ни с того ни с сего защемило сердце: «До чего же глупы и беззащитны эти ангелочки Эльвира и Альбина… Господи! Спаси и сохрани их!»

.

– Жарко… – рыхлый парень протяжно зевает. – Мне в жару всегда спать охота.

– Сейчас, Вася, взбодришься, – сухие губы мужика растягиваются в подобие улыбки. Он смотрит вверх на кромку плоской крыши пятиэтажки. – Там тебе и сауна, там тебе и сквозняк…

– Роберт, я высоты боюсь, – Вася тоже смотрит наверх. – Может, вечером по холодку… А сейчас на речку. Ведь ты сам себе начальник… Ипэшник…

Вот именно что ипэшник… Сам себя кормлю. А тут такая шабашка наваристая. И работы-то всего на часок. Как договорились – получишь пятихатку. Вот тогда валяй с пивом на речку… Давай выгружать инструмент.

Скрежет проржавленных петель задней дверцы уазика режет слух.

Через минуту мужчины с большими брезентовыми сумками идут к подъезду.

У Роберта вокруг плеча, как у ковбоя сложенный аркан, моток веревки. На ее концах альпинистские карабинчики.

Василий, обливаясь потом, недовольно сопит и пыхтит. В левой руке у него тяжелый баул с инструментами. В правой – связка тонких полутораметровых железных трубочек, у которых на одном конце резьба, на другом – накидная соединительная гайка.

Роберт ключом-вездеходом открывает электронный замок подъезда и первым ступает в его относительную прохладу.