Она была… Я все равно любил!

Сердце стучало слишком громко, а мысль, что я только что дал кому-то в руки своё желание, казалась ещё слишком абстрактной. Через пару минут мне принесли компот, и я радостно поставил стакан перед Айзой.

— Наслаждаешься коктейлем? — спросил я с детской самодовольной улыбкой.

— Это компот, — спокойно поправила она.

— Ох да… — смутился я. — И как тебе?

— С компотом всё отлично, — ответила она, не сводя с меня взгляда.

— А вот со вторым… пока явно проблемы.

В её словах было столько иронии, что мне стало не по себе, и именно в этот момент в кафе ворвался Вовчик. Дверь распахнулась так резко, как будто её кто-то с силой толкнул не руками, а всем корпусом, и по залу пронёсся порыв холодного воздуха. Снег с плеч вдруг показался живым, как живая пыль. Вовчик стоял посреди кафе, дрожа и хватаясь за воздух, будто не мог удержаться на ногах.

— Мои глаза… — хрипло прошептал он. — Они… больно… а-а-а…

Он согнулся пополам, цепляясь за стену, и его голос, обычно смешливо-хриплый, стал резким, почти истошным. В нём не было и тени шутки — только настоящая, животная, дикая боль.

Тётю Люду вывел на шум её собственный инстинкт. Она вышла из-за стойки, постарев сразу на несколько лет.

— Вов, что случилось? — спросила она дрожащим, но всё ещё твёрдым голосом.

— Отец… — прохрипел Вовчик, едва двигая губами. — Он исчез… трясина, пропасть…

От его слов по залу пробежала тишина. Никто не понимал, что именно он видел, но в том, как он это сказал, не было ни доли театральности. В нём было что-то по-настоящему пугающее, будто он увидел то, что не должно быть видимым. Его глаза стали стеклянными, неподвижными — будто в них заледенела целая ночь. В них уже не было привычного насмешливого блеска, не было и той доброй, туповатой весёлости, за которую мы его и любили. В них была только пустота, в которую, казалось, можно провалиться.

В зале воцарился лёгкий шок. Люди переглядывались, кто-то шептал, другие просто молчали, не веря в происходящее. Лишь Айза оставалась спокойной. Она не удивилась, не дёрнулась, не изменилась в лице. Наоборот, её выражение стало чуть более привычным, будто подобное она наблюдает каждый день. Я подбежал к Вовчику, чуть не опрокинув свой стул, и попытался помочь ему подняться. Он был тяжёлым, словно весь его вес внезапно усилился, будто внутри него осела вся эта боль. Мои руки дрожали, когда я схватил его под руку и потянул вверх.

— Вовка, ты как? — прошептал я, хотя знал, что он не ответит.

Я попросил тётю Люду вызвать скорую, а сам, чуть задержавшись, оглянулся на Айзу. Она сидела на том же месте, чуть наклонив голову, будто наблюдала за нами в театральном финале, который уже был расписан заранее. И в её глазах — этих сапфировых, сияющих, опасных глазах — не было ни тени страха, только внимательное, чуть задумчивое любопытство.

— Твоему… другу лучше? — тихо спросила Айза.

— Ты так мило старался ему помочь…

— Я… не знаю, — ответил я, чувствуя, как внутри всё ещё не утихает тревога.

— Такое чувство, что он увидел что-то очень страшное… то, о чём вообще не должен был знать.

— Не переживай, — мягко сказала Айза. — У него просто шок. Завтра будет как новенький.

В её голосе звучало спокойствие, почти как у взрослого, который уже видел подобное не раз. Я не знал, верить ей или нет, но слова немного смягчили напряжение. Айза взяла меня за руку. И только тогда я впервые как следует посмотрел на её кожу. Она была чуть алая, будто не совсем та, к которой я привык в нашем городе, где зима постоянно сушит и бледнит лица. В её оттенке было что-то южное, тёплое, словно в ней всё ещё держался свет далёких стран. Я попытался объяснить это про себя: наверное, она из Америки, из тех мест, где солнце почти не уходит. Тогда я не придал этому значения. И позже тоже не возвращался к этой мысли. Мы сели на пуф, и она прижалась ко мне вплотную, будто между нами и вправду не должно быть ни воздуха, ни дистанции.

Она держала меня за руку и тонкими, чуть прохладными, но приятными пальцами медленно гладила по ноге и по спине. Её прикосновения напоминали лёгкий ветерок: спокойные, нежные, и в то же время — будто она запоминала каждый мой штрих, будто в каждом касании пряталась история.

Спустя час погода заметно успокоилась. Снег перестал идти так яростно, лишь тихо кружился в воздухе, будто сам устал от бурь. Я вернул себе заячью шапку, ощущая на себе взгляд Айзы — спокойный и чуть насмешливый. Мы вышли из кафе и отправились на прогулку по ночному Иванску.

— Как красиво здесь… — тихо сказала она, оглядываясь.

— А ты что? Разве не бывала раньше в нашем городе? — удивлённо спросил я.

— Нет, я просто проездом, — ответила Айза. — Редко удаётся нормально поговорить с кем-то, а уж тем более погулять.

— Да, — согласился я. — Несмотря на холод и скучных жителей, город всё равно красив. Особенно сейчас, ночью, когда дома залиты мерцающим светом, а новогодние гирлянды словно висят в воздухе, как живые огни.

— А что такое Новый год? — спросила она, чуть приподняв брови. — Расскажи мне об этом.

— Ну, знаешь, Новый год — это большой праздник, — оживился я, чувствуя, как сама мысль о нём немного поднимает настроение. — Всё вокруг загорается яркими огнями, улицы светятся, будто город зажигает свои фонари не просто ради света, а ради радости. Люди выходят на улицу, запускают в небо салюты, и небо становится огненным, как будто сама ночь празднует. Дети наряжают ёлку, вешают игрушки, мишуру, а под ней ждут подарки от Дедушки Мороза. Правда, я уже давно не получаю подарков…

Я замолчал, неожиданно почувствовав лёгкую грусть в голосе, будто вспомнил те времена, когда в доме пахло сосновой хвоей, а в воздухе висело ожидание.

— А ты разве никогда не слышала о таком празднике? — спросил я.

— Нет, — спокойно ответила Айза.

— Нет? Ну, ты точно из Америки, — усмехнулся я, но в улыбке было не только шутливое, но и почти нежное удивление, будто мы смотрели на один и тот же мир с противоположных сторон.

Проходя очередной квартал, я заметил, что почти все магазины уже закрываются. Витрины тускнели, вывески гасли, и город словно засыпал, прячась от холода под тяжёлым покрывалом ночи. Но один ларёк всё ещё был открыт — маленький, тускло освещённый, будто отдельный живой островок в этом тихом море тишины. Это был ларёк деда Макара, в котором он уже тридцать лет продавал цветы. Макар был невысоким, плотным мужчиной с широкими плечами и руками, будто и сейчас нёс на себе что-то тяжёлое, хотя давно не носил ничего, кроме букетов.

Его лицо покрывали глубокие, спокойные морщины — будто время вырезало на нём не только возраст, но и целую историю. В глазах, чуть уставших, но до сих пор цепких, ещё поблёскивали остатки того, чем он жил раньше, — вдали от букетов, у окопов и на пыльных дорогах войны.

В прошлом Макар был солдатом. Война, взрывы, тяжёлые раны оставили на его душе глубокие следы, и однажды он решил, что хватит. Он ушёл с фронта, вернулся домой и посвятил себя этому скромному делу — цветам. Вроде бы это было прощание с прошлым, попытка начать с нуля, жить мирной жизнью, не вспоминая о том, что было. Но я думал иначе. Мне казалось, что цветы — это не забвение, а память. В каждом букете, в каждом стебле, в каждом листе — как будто была частичка тех, с кем он когда-то был, тех, кто не вернулся. И Макар словно носил их с собой, не в груди, а в руках. Я видел, как он бережно перекладывает цветы, проверяет, не подвяли ли они, поправляет ленты, словно приводит в порядок не только букеты, но и свою память. Во взгляде Макара была та тихая усталость, с которой можно жить, но не бороться. Он не рассказывал о войне, почти никогда. Иногда, если кто-то слишком навязчиво спрашивал, он только коротко качал головой: — Всё, что нужно было, я уже рассказал жизни, — говорил он. И только изредка, когда находило огромное вдохновение, он садился у камина, грел ноги и мог рассказать какую-то военную байку. Но в каждом его движении, в том, как он держит букет, как аккуратно оборачивает каждую розу в бумагу — будто заворачивает человека в мягкость, — читалось больше, чем любая история, которую можно было бы пересказать словами.

Я посмотрел на Айзу, которая чуть замедлила шаг, наблюдая за ларьком, будто вспоминая что-то далёкое. В её глазах было не напряжение, а тихая задумчивость, словно перед ней открывался мир, в котором она прежде была лишь гостьей.

— Айза, хочешь цветы? — спросил я, будто решил в этот миг подарить ей что-то, что могло бы хотя бы отдалённо сравниться с её красотой.

— Да нет, зачем они мне? — ответила она, и в её голосе не было обычной шутливости, а что-то более холодное, чуть усталое. — Зачем убивать живое?

— Но они же такие красивые, прямо как ты… — попытался я, сам не понимая, что эти слова звучат как странная просьба, почти как заклинание.

Не задумываясь, я подхватил Айзу под руку, и мы почти побежали к ларьку Макара вприпрыжку, будто не просто торопились, а бежали от чего-то, что оставалось позади, в темноте. Воздух вокруг казался плотнее, фонари мягко искажали свет, а наши тени, сливаясь в одну, шли за нами, как незаметный, но настойчивый спутник.

За прилавком стоял сам дед Макар. Он был похож на того, кто не только прожил долгую жизнь, но будто видел слишком много, чтобы поверить в простоту мира. Его лицо покрывали глубокие морщины — будто ветряные воронки времени, — а седина спадала на лоб тяжёлой волной. Его веки казались тяжёлыми, словно он носил в себе чужие сны, а очки были огромными, чуть ли не космическими, — два круга, за которыми скрывалось что-то, что обычный человек не должен видеть. В нём чувствовалось не только прошлое фронтовика, но и та особая тяжесть, будто каждый раз, когда он смотрел на людей, он видел не только их лица, а ещё и тени, идущие за ними.

— Цветы для прекрасной дамы? — глухо спросил он, не отрывая взгляда от Айзы. — Ну или не прекрасной? Ну или не дамы… — в его голосе звучала едкая ирония, словно он уже догадывался, что это не обычный покупатель, а кто-то, кто в этот момент уже вершит историю.

— Букет роз… пожалуйста, — ответил я, чувствуя, как внутри что-то тревожно сжимается, будто я уже подписан на это и обратной дороги нет, хотя, может, это просто юношеское волнение — сложно было сказать.

— О, — Макар медленно, почти с осуждением протянул. — Вам отлично подойдут алые. Они подчёркивают страсть. Но помните, страсть — не только свет.

В ней всегда есть тень. Его взгляд скользнул по мне, затем по Айзе, будто он видел то, что я ещё не понимал. Я кивнул, как будто не замечая, как он вздыхает.

— Хорошо, я возьму, — сказал я, стараясь звучать естественно.

Макар вынул из недр ларька большой букет алых роз — тяжёлый, почти слишком живой, с яркими лепестками. В кармашке на коробке лежала маленькая записка, свёрнутая в аккуратный квадратик. Я поднял её — надпись была на каком-то языке, который я не знал: странные, острые символы, похожие на старые руны, которые нельзя просто так прочитать. Внизу было написано что-то вроде «смотри в оба, сынок», но я мог только угадывать, на чём это было написано — на бумаге ли, в моей голове или в самой реальности.

Я завернул букет в красивую фольгу, на которой сияла милая фраза: «Моё сердце для тебя». Банальная, трогательная, но в этот момент она звучала почти как предупреждение — будто внутри букета таилось что-то большее, чем простая любовь. Я отдал букет Айзе, и она взяла его в руки, будто принимала не просто цветы, а часть чего-то большего, связанного с нами, с этим городом, с Макаром, который смотрел на нас так, словно знал, как всё закончится. В его глазах не было ужаса, только усталая, но твёрдая уверенность — будто он видел ту трещину, которая образовалась в ровной, казалось бы, ночи, и понимал, что она уже не закроется.

— Айза, это тебе, — сказал я и вложил в её руки букет роз, будто вручал не цветы, а часть себя.

— Какие они… красивые, — тихо сказала она, чуть прижимая лепестки к груди. — Мне ещё ни один мужчина не дарил цветов.

Мне показалось, что на её глазах блеснули слёзы — или это просто таял снег на ресницах, отражаясь в свете фонаря. Я не решился спросить. Ночь уже плотно легла на город, и казалось, что всё вокруг стало чуть тише, будто мир приглушает звуки, чтобы не мешать нам. Я взял Айзу за руку, и мы пошли прогуляться до памятника Пушкина, который стоял в том же районе, что и мой дом. Пока мы шли, моё сердце прыгало так, словно оказалось на мягком батуте — то вверх, то назад, то вообще застревало где-то в горле.

Я не понимал, что происходит: я был счастлив, но в то же время ощущал странное напряжение, будто где-то глубоко внутри что-то уже начало меняться. «Интересно, как там Вовчик?» — мелькнула мысль, но я не хотел её углублять.

Крыши домов сменялись одна другой, один парк мягко перетекал в следующий. В одном из них и стоял памятник А. С. Пушкину — великому писателю, мастеру слова, до которого мне было, как говорится, до Луны.

Я подошёл к основанию, по привычке проведя ладонью по холодному граниту, будто хотел убедиться, что всё реально и я на фоне стресса ничего себе не навыдумывал.

— Знай, я ещё никогда не встречал таких людей, как ты, — сказал я, чуть задирая взгляд на неё. — Мы знакомы всего один день, а я уже пережил столько… таких светлых эмоций. Давай обязательно встретим Новый год вместе. Зажжём свечи, посидим у ёлки, да ещё и поедем летом в деревню к бабушке и дедушке. Они так обрадуются, что у нас с тобой завязались отношения…

— Не думаю, что они будут рады, — тихо перебила Айза, чуть склонив голову, будто в словах «родители», «родня» было что-то, к чему ей не привыкать.

— Ой, ты не знаешь их, — засмеялся я. — Они бы сразу захотели нас поженить. Они так любят меня хвалить, расписывать, какой я умный, как у меня от невест отбоя нет… хотя я бы заметил, если бы хотя бы одна пришла.

Она чуть улыбнулась, и в её улыбке было и тепло, и чуть горькой усталости, будто она уже слышала подобные слова, но когда-то очень давно.

— А ты? — спросила она. — Любил когда-нибудь?

— Да, конечно, — ответил я, не задумываясь. — Их, своих родных, любил, и родителей, и ещё… я был влюблён в одну девушку. Но с ней мне было тяжело, не то что с тобой. Спасибо тебе, — добавил я и вдруг сам почувствовал, как эти слова стали чуть более осознанными, чем когда-то.

И в этот момент случился наш первый поцелуй. Он был таким горячим, как будто я вдруг укусил перец чили — сладкий, мягкий снаружи, но внутри острый, обжигающий, захватывающий дыхание. Её губы были тёплыми и чуть сухими, но от них так и хотелось загореться. Поцелуй длился всего пару секунд, но внутри меня он растянулся на минуты, будто время решило остановиться, чтобы зафиксировать этот момент. Я чуть отстранился, чуть запыхавшись, и посмотрел на неё, как будто впервые.

— А ты? — спросил я, всё ещё чувствуя мурашки. — Ты любила когда-нибудь?

— Да, — неожиданно просто ответила она. — Это было очень давно, когда я была ещё совсем маленькой. Приезжий торговец привёз из Голландии мягкие игрушки, делал смешные выступления, показывал фокусы на улицах. Он заметил меня, взял с собой в свои поездки. Мы ездили на большой карете, показывали кукольные спектакли, и я… как будто стала частью того мира. А потом он назвал меня уродиной и бросил прямо на улице, посреди домов Италии.

Она говорила спокойно, будто пересказывала чужую историю, но я чувствовал, как в её словах дрожит что-то старое, давно зажившее, но не полностью.

— С тех пор я не испытывала ничего подобного, — тихо добавила она. — Ничего подобного… до сегодняшнего дня.

Мне стало тепло и приятно от этих слов, будто я вдруг получил не только признание, но и доверие. Но тут же в голове заплясали острые вопросы: «Куклы, повозки, кареты, торговцы… кто же она такая?»

Слова крутились, цеплялись друг за друга, и я не мог избавиться от ощущения, что её прошлое уходит куда-то в сказку, в то место, где всё возможно, но ничему нельзя до конца доверять.

— А что насчёт твоих родителей? — прервала мои мысли Айза, будто чувствовала, что тема будет тяжёлой, но всё равно хотела знать. — Как они? С ними всё в порядке?

Моё сердце дрогнуло, но не от страсти, а от чего-то старого, но всё ещё болезненного.

— К сожалению, — тихо начал я, глядя вниз, словно витрина света под ногами могла что-то уцепить, — уже два года мои родители считаются без вести пропавшими. Говорят, их последний раз видели в центре города. Потом… раз — и они исчезли. Никто не видел, как они ушли, и никто не слышал, чтобы они где-то появлялись. Я больше их не видел. И ничего не слышал.

Я замолчал, чувствуя, как вокруг нас тишина стала тяжелее, и ветер словно замер, пока я говорил. Айза молчала, просто глядя на меня, и в этом молчании было не жалость, а какое-то странное понимание — будто она уже знала, как бывает, когда люди исчезают, будто для неё подобное — не новость, а часть той же сказки, из которой она пришла, если это можно назвать сказкой.

— Ты веришь, что они могут вернуться? — тихо спросила Айза.

— Я не знаю, — честно ответил я. — Иногда в голове всплывает, что они просто уехали, что где-то там, за пределами города, живут свою жизнь, а нечто, похожее на них, осталось в воспоминаниях. Но в другие моменты мне кажется, что их… просто не стало. Что они испарились, как дым.

Она слегка сжала мою руку — не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовал, как холод её ладони неожиданно смягчился.

— Люди не просто исчезают, — сказала она. — Обычно они куда-то уходят. Даже если не хотят, чтобы их видели.

— Ты говоришь, как будто видела такое, — усмехнулся я, но без шутки в голосе.

— Возможно, я и видела, — тихо ответила она, будто произнесла нечто, на что сама не хотела отвечать.

Я посмотрел на неё в упор.

— Ты знаешь что-то о моих родителях?

Она медленно покачала головой, но не с той уверенностью, с которой обычно говорят правду, а с той тяжестью, с которой стараются не говорить всего.

— Я не знаю, — ответила она. — Но… я чувствую, что их исчезновение не такое простое, как думают люди в городе.

— А что, по-твоему, произошло? — спросил я, сам не зная, хочу ли услышать ответ.

— Я не знаю, — повторила она, но в этот раз в её словах послышалась какая-то странная надёжность, будто она не сомневалась в этом «не знаю». — Иногда люди сами уходят туда, куда никому нельзя за ними. Не просто в соседний город, не просто за границу. Они уходят… дальше, чем мы можем понять.

— Ты говоришь как гадалка, — осторожно усмехнулся я.

— А разве жизнь не состоит из сказок и поверий? — спокойно ответила она. — Особенно твоя. Ты сидишь в кафе, видишь вдруг девушку, которая знает твоё имя, не спрашивая. Ты соглашаешься на желание, которое даже не понимаешь, как работает. Ты вдруг становишься счастливее, чем когда-либо, и в то же время — будто касаешься тайны, которую не должен был касаться.

Внутри меня что-то резко сжалось. Я отвёл взгляд, будто вдруг почувствовал, что наше счастье — не только наше, а ещё чьё-то, чужое.

— Ты говоришь, будто знаешь, как всё это работает, — наконец сказал я.

— Я только знаю, как иногда оно может работать, — ответила она, будто не хотела переходить черту. — Но это не значит, что я обязательно знаю, что именно произошло с твоими родителями.

Я замолчал. Вокруг нас город продолжал лежать тихий, будто придерживаемый дыханием в ночи. Где-то вдалеке донёсся смех детей, которые, несмотря на холод, вышли играть на улицу, будто беззаботно играя в ту сказку, из которой я уже не мог выйти.

— Ты счастлива, что ты здесь, со мной, правда? — спросил я, словно пытаясь убедить не только её, но и себя.

— Я была счастлива, когда ты не знал моего имени, — тихо сказала она. — Тогда мир был проще. Но я не жалею, что ты меня нашёл.

— Или я не с тобой, а… ты со мной, — невольно перебил я.

— Может быть, — чуть улыбнулась она, но в улыбке не было обычного света, а только тень, будто в ней что-то было одновременно и правдой, и ложью. И в этот момент у меня внутри появилось странное ощущение: будто я не только счастлив, но и одновременно в чём-то виноват. Я не мог понять в чём, но чувство, что часть моей жизни уже не принадлежит мне, а принадлежит чему-то, что только начинает проявляться, не покидало меня.

— Мне так жаль, Антон, — тихо сказала она. — Я немного замёрзла… пойдём к тебе?

После этих слов мне стало не по себе. Слишком многое в ней не укладывалось в привычную картину мира: она была из Голландии — страны, которой уже давно не существовало. И то, о чём она рассказывала… слишком странно, слишком тревожно. Стоило держаться настороже. Я лишь надеялся, что всё обойдётся… и что Айза — не игра моего воображения. В нашем мире подобное случалось.

Мысли тревожно кружили в голове, не давая покоя. Но стоило ей коснуться моей руки — и всё менялось. Тёплое, почти живое спокойствие разливалось внутри, и все сомнения отступали, словно их никогда и не было. Я открыл дверь подъезда и пропустил Айзу вперёд, на мгновение задержавшись на пороге. Взгляд привычно скользнул по сторонам: те же грязные двери, исписанные стены, тусклый свет и компания людей у бочки с огнём — местные авантюристы, греющиеся в холоде.

Всё было до боли знакомо.

— А тут… людно, — негромко сказала Айза, чуть поёжившись, и быстро проскользнула внутрь.

Её движения завораживали. В походке была какая-то почти нереальная плавность — лёгкая, выверенная, словно она не шла, а скользила. Любая модель позавидовала бы этой грации. Мы подошли к лифту. Приоткрыв дверь, я усмехнулся: он, как всегда, был слишком тесным.