Живой. Стеклянный солдат

Он остановился, поднял голову. Её окно было на третьем этаже. Свет горел. Значит, она проснулась. Не помнит ничего — Лёха уже знал, как это работает. Когда он захватывал чужое тело, человек впадал в глубокий сон. Просыпался отдохнувшим, но без нескольких часов жизни. И без нескольких воспоминаний, если Лёха задерживался дольше, чем на ночь.

Он задерживался редко. Ему не нравилось красть чужие жизни. Но выбора не было.

— Ты думаешь о ней, — сказал голос в голове.

Лёха вздрогнул. Голос из-за стены — он всё ещё был здесь. Пульсировал где-то на границе сознания, как заноза, которую нельзя вытащить.

— Отвали, — сказал Лёха вслух.

Прохожий в плаще обернулся, посмотрел на него с испугом и ускорил шаг.

— Я не могу отвалить, — ответил голос спокойно. — Я теперь часть тебя. Твоя мысль — мой дом. Ты думаешь — я живу. Ты перестанешь думать — я умру. Но ты не умеешь переставать думать, Скол. Это твоя проблема. И моё счастье.

— Какое счастье? Ты сидишь в моей голове и жрёшь мои мысли?

— Не жру. Читаю. Это разные вещи. Жрёшь ты сам, когда не можешь остановиться. А я просто смотрю. Твои воспоминания прекрасны. Та боль, когда ты первый раз упал с крыши и сломал позвоночник. Та минута, когда ты лежал на дне реки и ждал, когда лёгкие наполнятся водой. Та секунда, когда ты понял, что не тонешь, потому что твоё тело не нуждается в воздухе. Это искусство, Скол. Симфония страдания.

— Ты больной, — сказал Лёха.

— Я — память, — поправил голос. — А память не бывает здоровой или больной. Память бывает точной или неточной. Моя точность абсолютна.

Лёха зашёл в подворотню, прислонился спиной к стене. Достал папиросу, закурил. Руки не дрожали — они давно разучились дрожать. Но внутри было пусто. Не страшно, не больно, не зло. Просто пусто. Как в той комнате без углов.

— Слушай, тот, без имени, — сказал он. — Ты знаешь, как меня убить?

Голос молчал долго. Так долго, что Лёха успел докурить папиросу до половины.

— Знаю, — наконец ответил голос. — Но не скажу.

— Почему?

— Потому что ты — единственный, кто меня слышит за последние тридцать лет. Борис не слышал. Он был немой, но он был глухой к моему голосу. Я кричал ему в голову каждый день. Он не понимал. Он думал, что это шум в ушах. Ты понимаешь. Ты первый, кто понимает. Зачем мне убивать единственного слушателя?

— Затем, что я сам хочу умереть.

— Ты хочешь умереть не по-настоящему. — Голос стал тише, почти ласковым. — Ты хочешь перестать страдать. Это разные вещи. Смерть не лечит страдания, Скол. Смерть их замораживает. Они остаются с тобой навсегда, даже когда тебя нет. Я знаю. Я сам умер, а мои страдания остались.

— Ты умер?

— Все, кто за Порогом, когда-то умерли. Или не родились. Или родились, но не до конца. Я не помню. Память у меня есть, а биографии нет.

Лёха выдохнул дым в чёрное небо.

— Значит, ты не скажешь, как меня убить.

— Не скажу.

— А скажешь, зачем Борис хранил свитки с грифом «Стекло»?

— Это не тайна. Борис хранил их, потому что боялся. В свитках — инструкция. Как открыть Порог. Как войти в мою комнату. Как стать таким, как я. Борис боялся, что кто-то прочитает и захочет повторить.

— А кто-то захотел?

— Ты.

— Я не хочу становиться тобой.

— Ты уже становишься. Каждый раз, когда умираешь и возвращаешься, ты оставляешь часть себя за Порогом. А забираешь часть меня. Мы меняемся, Скол. Медленно. Но верно.

Лёха бросил окурок в лужу. Тот зашипел и погас.

— И сколько мне осталось?

— Не знаю. Может, год. Может, десять лет. Может, ты уже стал мной, но ещё не заметил.

— Заметил бы.

— Уверен?

Лёха не ответил.

Он вышел из подворотни и пошёл в сторону своей квартиры. Съёмной комнаты на окраине, где не было магии, не было огненных мух, не было даже кровати. Только старый матрас, стопка книг и пистолет под подушкой. Пистолет был заряжен пулями, которые не могли его убить. Но Лёха всё равно держал его. На случай, если вдруг получится.

Голос замолчал. Не исчез — просто притих. Лёха чувствовал его присутствие, как чувствуют боль в старой ране перед дождём. Он знал, что теперь это будет всегда. Каждую минуту. Каждую секунду. До самого конца, которого не будет.

Он зашёл в дом. Поднялся на четвёртый этаж. Открыл дверь своим ключом — обычным, железным, без всякой магии. Комната встретила его запахом сырости и табака.

Лёха снял куртку, повесил на гвоздь. Достал из кармана пачку папирос — почти пустую. Положил на подоконник. Потом сел на матрас, закрыл глаза и попытался не думать.

Но мысли лезли сами. О Борисе. О тёплой стене. О крови на потолке. О голосе, который теперь живёт у него в голове.

— Варя, — вдруг сказал он вслух.

Сам не зная, зачем.

Голос отозвался не сразу.

— Кто такая Варя? — спросил он.

— Не твоё дело, — ответил Лёха.

И лёг спать. Не раздеваясь. С пистолетом под рукой. И с именем, которое он не понимал, зачем произнёс.

Варя. Откуда он знал это имя? Он не помнил никакой Вари. Ни в этом мире, ни в том. Но язык произнёс сам, без спроса. Как будто кто-то другой жил в его теле и называл любимых по именам.

Лёха уснул. И во сне он снова стоял перед тёплой стеной. А за стеной кто-то плакал. Женский голос. Тихий, как шум дождя.

— Ты забыл меня, — сказал голос. — Это ничего. Я подожду.

Лёха проснулся в холодном поту. В комнате никого не было. Голос в голове молчал.

Но на подоконнике, рядом с пачкой папирос, лежал бронзовый ключ с тремя бородками.

Тот самый, который он бросил Веригину.

Лёха взял ключ. Повертел в пальцах. Ключ был тёплым. Как тот кирпич в стене.

— Веригин, сука, — сказал Лёха. — Ну и дела у тебя с охраной.

Голос в голове тихо засмеялся.

— Не Веригин, — сказал голос. — Я. Я принёс. Хочу, чтобы ты вернулся. Завтра. К стене. Поговорим ещё.

— О чём?

— О Варе. Ты назвал её во сне. Она ждала тебя тысячу лет, Скол. Или не тысячу. Я путаюсь во времени. Но она ждёт. На красной планете. В городе из чёрного стекла.

Лёха замер.

— Откуда ты знаешь про красную планету?

— Я всё знаю, — ответил голос. — Я — память. А она — моя самая старая запись.

Лёха сжал ключ в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь. Кровь потекла по пальцам, но рана затянулась через секунду. Ключ остался тёплым. И где-то очень далеко, на планете, которой не было на картах, женщина по имени Варя открыла глаза в тысячный раз и прошептала одно слово:

— Скол.

Но Лёха этого не услышал.

Он сидел на матрасе, сжимал в руке чужой ключ и впервые за два года не хотел умереть. Не потому что нашёл смысл. А потому что появилась загадка, которую нужно было разгадать.

Варя. Красная планета. Город из чёрного стекла.

Он решил, что завтра вернётся к стене. И поговорит с голосом. По-настоящему.

А сегодня — просто дожить до утра.

Что для человека, который не может умереть, было не так уж сложно.

Глава 2. Чужие лица

Лёха проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок.

Он не открывал глаза. Не шевелился. Тело помнило то, что голова уже начала забывать: в этом мире смерть приходила не только из-за стен, но и из-за углов. А углов в его съёмной комнате было четыре. И каждый мог прятать кого-то.

Дыхание было ровным, тёплым, без запаха. Не человек. Человек пахнет потом, табаком, едой. Здесь не пахло ничем. Только сырость и старая штукатурка.

Лёха медленно, на сантиметр, подвинул правую руку к подушке. Пистолет был там. Он чувствовал холод металла даже через ткань.

— Не надо, — сказал голос из-за спины.

Голос был детским. Лет восьми-девяти. Девочка. Или мальчик с высоким голосом. Лёха не мог разобрать.

— Кто ты? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ты меня позвал.

— Я никого не звал.

— Позвал. Когда сказал «Варя». Ты не Варю позвал. Ты позвал того, кто знает про Варю. А это я.

Лёха открыл глаза. Комната была серой — утро только начиналось, и свет с трудом пробивался сквозь грязное окно. На подоконнике всё ещё лежал бронзовый ключ. Пачка папирос. Пустая кружка.

И на краю матраса, в ногах, сидела девочка.

Лет восьми. Русые волосы, собранные в два хвоста. Платье — старое, серое, с заплаткой на колене. Босая. На ногах — грязь, будто она шла по болоту.

Но глаза были не детские. Совсем. Светло-серые, почти белые. И в них — пустота. Такая же, как за стеной в архиве.