Проклятье (без) смерти

— Ну наконец-то, — прошептал голос, которого Раф никогда не слышал. Или слышал, но забыл. — А то я уж заждался.

Девушка с косой посмотрела на закрытые глаза Рафа, на его бледное лицо, на кровь, заливающую кардиган. Потом перевела взгляд на обезглавленное тело за его спиной, на лужу, которая растекалась по асфальту, пахнущую железом и смертью.

— Прости, — тихо сказала она. — Я должна была раньше.

Она подняла голову к небу, где уже зажглись первые звёзды, и добавила, обращаясь к кому-то, кого Раф не мог видеть:

— Он жив. Но теперь он знает. И ты знаешь. Игра началась.

Она провела рукой над его шеей, и розовый свет снова вспыхнул — мягкий, целительный, закрывающий раны, склеивающий разорванную кожу, останавливающий кровь. Раф вздохнул глубже, и его пальцы, которые минуту назад были ледяными, начали теплеть.

Вихрь подошёл, лизнул его в щёку и сел рядом, глядя на девушку преданными глазами.

— Ты хороший пёс, — сказала она. — Береги его. Ему теперь понадобится друг.

Она встала, посмотрела на свои руки — чистые, без единой капли крови. Потом на косу, которая снова начала проявляться из её ладони, как будто ждала приказа.

— Не сейчас, — прошептала она оружию. — Сейчас мы ждём.

Коса исчезла.

Девушка села на корточки рядом с Рафом, взяла его за руку и стала ждать, когда он откроет глаза.

А в небе над городом, там, где облака днём были похожи на слона, на чайник и на чьё-то лицо, зажглась первая звезда. Одна. Потом вторая. Потом — целое море света, которое смотрело на переулок между гаражами, где на асфальте лежал парень в кардигане, пахнущем домом, и девушка с косой из розового света держала его за руку.

Капля 2

Чо за нах?

Он проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкал мокрым носом ему в ладонь.

Это было так привычно, так обычно, так по-домашнему, что Раф улыбнулся, не открывая глаз. Вихрь. Конечно, Вихрь. Пёс всегда будил его именно так — сначала нос, потом тяжёлая лапа на грудь, потом вздох, похожий на человеческий, который означал: «Вставай, лежебока, мир без тебя не крутится».

Но что-то было не так.

Раф не мог понять, что именно. Запахи? Подушка пахла лавандой, как всегда. Простыня сбилась у ног, как всегда. Где-то за стеной сосед сверлил перфоратором — это была субботняя традиция, как восход солнца или утренний кофе. Всё было на своих местах.

Кроме одного.

Вчерашний вечер.

Раф открыл глаза и уставился в потолок. Потолок был белым, с трещиной в виде карты Африки и маленьким жёлтым пятном от протечки, которую он обещал починить ещё прошлой осенью. Он смотрел на это пятно и пытался собрать вчерашний день в голове, как рассыпавшуюся мозаику.

Прогулка. Сумерки. Переулок между гаражами.

А потом — боль. И свет. И девушка.

И коса.

— Это был сон, — прошептал Раф одними губами. — Просто сон. Переутомился. Много работал. Надо пить витамины.

Вихрь смотрел на него с недоумением. Пёс явно не разделял его теории о витаминах.

Раф сел на кровати, потянулся. Позвоночник хрустнул — раз, два, три. Всё как всегда. Он посмотрел на свои руки: длинные пальцы, бледная кожа, на левом мизинце — след от краски «ультрамарин». И ни одного шрама. Ни одной царапины. Ни следа от когтей, которые впивались ему в шею.

— Сон, — повторил он уже увереннее. — Точно сон.

Он встал, прошлёпал босыми ногами в ванную. Плитка была холодной, как всегда. Зеркало запотело от ночной влажности, как всегда. Раф провёл по нему пальцем, стирая капельки воды, и замер.

В зеркале была пустота.

Не то чтобы там ничего не было. Стена за его спиной отражалась — серая плитка, трещинка возле вешалки, крючок, на котором висело полотенце. Даже Вихрь, который зашёл следом и уселся на коврике, отражался — рыжий комок шерсти с ушами-лопухами.

Но Рафа в зеркале не было.

Вообще.

Никак.

Ни тени. Ни силуэта. Ни размытого пятна там, где должно было быть его лицо.

— Чо за нах? — выдохнул Раф.

Он протёр глаза кулаками — сначала правый, потом левый, потом оба сразу. Ничего не изменилось. Стена, полотенце, пёс. И пустота там, где он должен был стоять.

Он поднёс руку к зеркалу. Ладонь коснулась холодного стекла. В отражении ладони не было. Только его пальцы — живые, тёплые, настоящие — давили на зеркальную поверхность, а в ответ с той стороны не было ничего.

— Может, я всё ещё сплю? — спросил он у Вихря. Пёс чихнул. — Серьёзно, это единственное логичное объяснение.

Он ущипнул себя за внутреннюю сторону локтя — там, где кожа тонкая и чувствительная. Больно. Очень больно. На коже осталось красное пятно, которое начало медленно белеть, а потом и вовсе исчезло — слишком быстро для обычного человека. Но Раф не заметил этого. Он смотрел в зеркало, надеясь, что вот сейчас, прямо сейчас картинка моргнёт, и он увидит своё отражение — заспанное, с тёмными кругами под глазами, с торчащими в разные стороны волосами.

Ничего.

— Ладно, — сказал он, отступая на шаг. — Ладно. Я справлюсь. Я… я просто сделаю вид, что это нормально.

Он умылся. Вода текла из крана, смывая мыльную пену с его рук, но в зеркале вода падала в пустоту. Он почистил зубы — паста мятно шипела во рту. Он посмотрел на свою щётку, поднятую в воздух невидимой рукой, и почувствовал, как где-то глубоко внутри закипает паника.

Тумблер молчал.

Странно. В такой момент — когда мир сошёл с ума, когда законы физики перестали работать, когда его собственное отражение решило взять выходной — тумблер должен был щёлкнуть. Должен был прийти тот, другой, безбашенный, которому всё равно на зеркала и на странности.

Но дверь в ту комнату оставалась закрытой.

Раф вытер лицо полотенцем, повесил его на крючок и вышел из ванной. Вихрь трусил за ним, виляя хвостом, совершенно не обеспокоенный тем, что его хозяин больше не отражается в зеркалах.

— Может, это галлюцинация? — спросил Раф у самого себя, заваривая чай. — Отравление? Я вчера ел макароны с сыром. Сыр был нормальный. Срок годности не вышел.

Он насыпал ромашку, мяту, мелиссу в глиняный заварник с трещиной на носике. Залил кипятком. Ждал четыре минуты, глядя на секундную стрелку часов в форме кота. Кот удивлённо смотрел на него одним глазом — второй был выше.

Чай получился цвета старого золота. Раф сделал глоток. Тепло разлилось по горлу, но не согрело.

Он подошёл к окну. За стеклом — старом, с пузырьками внутри — просыпался город. Солнце только-только поднялось над крышами, и его лучи были розовыми, как мармелад. Облака — те самые, тяжёлые, с фиолетовыми животами — медленно плыли на запад. Дворник в оранжевом жилете уже закончил мести и теперь пил чай из термоса, сидя на скамейке. Голуби — четыре штуки — сидели на карнизе и грелись.

Раф посмотрел на стекло. В отражении окна должна была быть его фигура — силуэт парня в старой футболке, с тёмными вьющимися волосами, с родинкой над левой бровью.

Ничего.

Он провёл рукой перед собой. В стекле рука появилась — но только потому, что он видел её прямо, а не через отражение. Иллюзия была полной: если бы кто-то посмотрел на окно с улицы, он увидел бы пустую комнату. И парящую в воздухе кружку.

— Так, — сказал Раф, возвращаясь на кухню. — План. Первое: не паниковать. Второе: проверить, работает ли это с другими зеркалами. Третье: позавтракать. Потому что без завтрака даже апокалипсис не в радость.

Он достал из холодильника яйца — три штуки, коричневые, купленные вчера в магазине у дома. Разбил их в миску. Скорлупа хрустнула, желтки остались целыми — два оранжевых, один бледно-жёлтый. Он взбил их вилкой, добавил молока — чуть-чуть, на глаз — и щепотку соли. Сковорода шипела на плите — единственной работающей конфорке, которая грела неравномерно, так что омлет всегда получался то подгоревшим с одного края, то сырым с другого.

Раф жарил яйца и смотрел на свою тень. Тень была на месте. Она двигалась вместе с ним, повторяла каждое его движение — наклонялась, когда он наклонялся, тянулась за лопаткой, когда он тянулся. Тень была. Отражения не было.

— Это важно, — сказал он вслух. — Тень есть, отражения нет. Значит, проблема не в свете. Проблема в зеркалах.

Он съел омлет — он получился подгоревшим слева и жидковатым справа, как всегда. Вкус почти не чувствовался. Он налил себе второй чайник чая, выпил его стоя у окна, глядя на город, который жил своей жизнью, не подозревая, что где-то на пятом этаже парень без отражения пытается убедить себя, что это всё ерунда.

Потом он проверил другие зеркала.

В коридоре висело маленькое круглое зеркало в деревянной раме — подарок бабушки, которая говорила, что «круглая форма сохраняет энергию». Раф встал перед ним. Пустота.

В ванной было ещё одно зеркало — маленькое, на магните, которое крепилось к стене и поворачивалось под разными углами. Раф покрутил его. Пустота под любым углом.

Он достал телефон, включил фронтальную камеру. Чёрный экран. Нет, не чёрный — на экране был фон: его кухня, холодильник с магнитами, Вихрь, жующий свой корм. Но лица Рафа не было. Только пустота там, где должна быть его голова.

— Вот это уже интересно, — сказал он, чувствуя, как паника сменяется ледяным, почти профессиональным любопытством. — Камера работает по тому же принципу, что и зеркало. Значит, дело не в стекле. Дело в отражении как таковом.

Он попробовал сфотографировать себя — нажал на кнопку, телефон щёлкнул. На снимке была пустая кухня. Как будто Раф стоял за кадром. Хотя он стоял прямо перед объективом.

Он снял видео. Прошёлся по комнате, помахал рукой, позвал Вихря. Пересмотрел запись. На видео была комната, пёс, который вилял хвостом и смотрел в пустоту, и голос Рафа, который говорил: «Ну что, видишь меня? А меня нет. Прикольно, да?» Голос был. Картинки не было.

— Я призрак, — сказал Раф, садясь на диван. — Я умер вчера? Та девушка не спасла меня? Я умер, а теперь хожу и не знаю об этом?

Вихрь запрыгнул к нему на колени — огромный рыжий комок, который весил как мешок картошки, — и ткнулся носом в подбородок. Пёс был тёплым. Живым. Настоящим.

— Ты меня видишь? — спросил Раф. Вихрь лизнул его в щёку. — То есть видишь. Или чувствуешь. А камера — нет.

Он просидел так час, может, два. Гладил Вихря, смотрел в окно, пил остывший чай и думал. Думал о том, как живёшь себе спокойно, рисуешь облака, пьёшь ромашковый чай, боишься собственного гнева — а потом просыпаешься и понимаешь, что ты больше не отражаешься в зеркалах. И что вчера вечером какая-то девушка с косой из розового света отрубила голову маньяку у тебя на глазах.

Или не отрубила. Или это был сон. Или не сон.

— Ладно, — сказал он наконец, ставя пустую кружку на стол. — Я не решу это, сидя дома. Пойдём гулять, Вихрь.

Он оделся: старые джинсы с дыркой на колене, толстовка цвета мокрой глины, кеды. Кардиган — мамин, слишком мягкий, слишком большой — он надел поверх, хотя на улице было не холодно. Просто так было спокойнее.

Они вышли в три часа дня. Солнце стояло высоко, но уже не летнее — прищуренное, задумчивое. Двор был залит светом, который ложился на асфальт неровными пятнами сквозь листву. Дети играли в песочнице, их смех звенел, как колокольчики. Бабушка на лавочке читала детектив — ту самую книгу с яркой обложкой, которую Раф видел вчера. Мужчина в костюме быстро шёл к машине, говорил по телефону и размахивал руками.

Всё было как вчера. И ничего не было как вчера.

Раф шёл медленно, смотрел на прохожих. Они не обращали на него внимания. Совсем. Обычно девушки иногда оглядывались — он был не красавцем, но приятным, накаченным, с мягкими чертами лица и добрыми глазами. Сегодня никто не смотрел. Никто не оборачивался. Как будто его не существовало.

Он зашёл в магазин у дома — маленький, пахнущий хлебом и консервами. Продавщица, тётя Галя, которая всегда улыбалась ему и говорила: «Опять без хлеба, Рафаэль?», сегодня посмотрела сквозь него. Он положил на прилавок батон и пачку молока. Деньги — настоящие, бумажные — лежали на стекле. Тётя Галя взяла их, дала сдачу, убрала продукты в пакет. Но ни разу не посмотрела ему в глаза. Ни разу не сказала «здравствуйте». Как будто перед ней стояла пустота.

— Спасибо, — сказал Раф. Она не ответила.

Он вышел из магазина, чувствуя, как холодок ползёт по спине. Вихрь терпеливо ждал у двери, виляя хвостом.

— Она меня не видит, — сказал Раф. — Или видит, но не замечает? Или я действительно невидимка?

Он провёл эксперимент: встал посреди тротуара, прямо на пути у девушки с коляской. Девушка объехала его, даже не замедлив шаг. Как будто он был столбом. Или воздухом.

Он подошёл к парню, который раздавал листовки. Парень сунул листовку ему в руку — и прошёл мимо, не взглянув. Листовка была о розыгрыше пиццы.

— Я существую, — сказал Раф вслух. — Я держу листовку. Я чувствую ветер. Я слышу собственный голос. Но меня никто не видит.

Кроме Вихря.

Они дошли до парка. Липы стояли золотые, сбросив половину листьев. Пруд был тёмным, с жёлтыми лодками-листьями на поверхности. Утки плавали по кругу, и одна из них — та самая, наглая — вылезла на берег и пошла на Рафа, явно ожидая хлеба.

— Ты меня видишь? — спросил он у утки. Утка крякнула и ткнулась клювом в его ботинок. — Видишь. Или просто чувствуешь, что здесь кто-то есть.

Он сел на скамейку, достал из кармана пёрышко — серое, с серебряным краем, найденное вчера. Оно было на месте. Тёплое. Настоящее.

— Хорошо, — сказал он, обращаясь к самому себе. — Допустим, я не умер. Допустим, это какая-то магия. Или проклятие. Или побочный эффект от того, что меня спасла девушка с косой. Тогда… что дальше?

Он не знал.

Они просидели в парке до вечера. Раф смотрел, как солнце садится за крыши, как небо становится лиловым, потом багровым, потом чернильным. Как зажигаются фонари — один за другим, будто кто-то щёлкает пальцами. Как мир живёт своей жизнью, не замечая, что один парень выпал из реальности.

В семь часов он встал, потрепал Вихря за ухом и сказал:

— Пойдём домой. Короткой дорогой.

Он сам не знал, зачем выбрал эту дорогу. Может, по привычке. Может, потому что подсознательно ждал встречи. Может, потому что хотел проверить — было ли то, что было, или не было.

Они пошли мимо гаражей. Здесь пахло железом, старой резиной и кошачьей мятой. Вихрь снова насторожился, прижал уши, но не зарычал. Просто шёл рядом, тесно прижимаясь к ноге Рафа.

Асфальт был чистым. Ни пятен крови, ни следов борьбы, ни намёка на то, что вчера здесь кто-то умер.

— Чисто, — сказал Раф. — Как будто ничего и не было.

Он уже почти дошёл до арки, когда увидел Её.

Она сидела на корточках у стены гаража, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Девушка из вчерашнего сна. Наяву. Живая. Та самая — с длинными тёмными волосами и рыжими прядями, которые вспыхивали в свете фонаря. В серой толстовке с капюшоном, в чёрных джинсах, в кроссовках.

Она выглядела уставшей. Очень уставшей. И маленькой — хотя Раф знал, что это не так.

Он остановился в трёх метрах от неё. Вихрь замер, но не зарычал — просто смотрел, наклонив голову.

— Привет, — сказал Раф. Голос прозвучал хрипло — он не разговаривал с людьми весь день. — Я… я хотел сказать спасибо. За вчера. Ты спасла мне жизнь.

Она подняла голову.

Её глаза — карие, глубокие, с длинными ресницами — смотрели на него с такой тоской, что у Рафа заныло под ложечкой. Она была красивой. Не той яркой, кричащей красотой, которая бьёт в глаза, а той, тихой, которую замечаешь не сразу. В ней было что-то хрупкое и одновременно сильное, как у натянутой струны.

Она встала. Она была ниже его на голову — Раф был ровно сто восемьдесят, она — где-то сто шестьдесят пять, не больше. Блондинка. Он только сейчас заметил — вчера было темно, и он помнил только тёмные волосы с рыжими прядями, но сегодня, при свете фонаря, он увидел, что она светлая, почти пепельная, с тёплым отливом. Волосы были собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо.

На ней была мотоциклетная куртка — чёрная, потёртая, с металлическими заклёпками на плечах. Такие носят байкеры или девушки, которые не боятся дождя и ветра.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из её горла вырвался только хриплый, сдавленный звук. А потом Раф увидел слёзы. Они не катились по щекам — они просто стояли в глазах, большие, прозрачные, готовые упасть, но держащиеся из последних сил.

— Я думала, что смогла спасти тебя, — сказала она. Голос дрожал, ломался, как старая пластинка. — Прости.

Раф не понял. Открыл рот, чтобы спросить «за что?», но не успел.

Свет вспыхнул снова — розово-белый, нежный, обманчиво красивый. Он вырос из её руки, из тонкого запястья, из пор, из капилляров. И в этом свете сформировалась коса. Та самая. Изящная, как музыкальный инструмент. С перламутровой рукоятью и лезвием, похожим на крыло стрекозы.

Она даже не моргнула.

Один взмах. Плавный, почти ласковый. Как вчера. Но сегодня — не в маньяка.

Коса описала дугу в воздухе, оставляя за собой светящийся след, и вошла в шею Рафа. Там, где вчера были когти. Он даже не почувствовал боли сразу — только холод. Странный, пронизывающий холод, который разлился от шеи по всему телу, как жидкий азот.

А потом его голова полетела.

Он успел увидеть свой собственный падающий силуэт — обезглавленное тело, которое ещё стояло секунду, а потом рухнуло на колени, как тряпичная кукла. Успел увидеть Вихря, который не залаял, не завыл, а просто сел и закрыл глаза, как будто знал, что так будет. Успел увидеть звёзды — первые, робкие, которые только-только зажглись над городом.