Честь имею: Автономный режим. Часть 1

А потом случился март девяносто девятого. Бомбардировки. Мать рыдала у телевизора. Отец налил себе коньяку — на этот раз армянского, потому что венгерский внезапно стал «вражеским», — и произнёс фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Война — это когда политики проигрывают переговоры, а платят за это люди, которые в этих переговорах не участвовали». Он был циником, мой отец. Но цинизм — это всего лишь идеализм, переживший слишком много встреч с реальностью.

Я в те дни работал по двадцать часов в сутки. Мы — то есть контора — делали всё возможное, чтобы минимизировать ущерб для сербов? Или чтобы максимизировать ущерб для НАТО? Или просто создавали видимость бурной деятельности? Знаете, я до сих пор не уверен. Одно скажу точно: в той войне я потерял невинность. Не в физическом смысле — с этим всё было в порядке ещё со второго курса и одной девушки с факультета международной журналистики, — а в смысле профессиональном. Я понял, что информация убивает. Причём не метафорически, а буквально. Неправильно переданная координата, ошибочно интерпретированный перехват, не вовремя отправленная сводка — и где-то там, за тысячи километров, люди умирают. Не потому, что я убийца. А потому что система, в которой я работаю, — это оружие. А оружие не бывает моральным или аморальным. Оно бывает точным или неточным.

Однажды ночью, после особенно тяжёлой смены, я вышел на улицу покурить. Тогда я ещё курил официально. Стояла апрельская Москва, грязная, мокрая и бесконечно далёкая от всего, что происходило на Балканах. Мимо прошла парочка — парень и девушка, смеялись чему-то. И я вдруг с ужасающей ясностью осознал: эти люди не знают. Они вообще ничего не знают. Не только о том, что я делаю, но и о том, что вообще происходит в мире. Они живут в своём аквариуме, едят свой корм, и стенки для них прозрачны. И, что самое страшное, я им завидую.

Я завидую их неведению. Потому что сам я уже никогда не смогу «не знать». Знание — это проклятие. Особенно если ты знаешь, как мало на самом деле стоит человеческая жизнь в большой политической игре.