Вдова. Дело «Красный лес»

— Либо они вместе что-то проворачивали, — закончила Глафира, и в голосе ее не было ни тени испуга. Только азарт. — Аглая Матвеевна, а ведь это пахнет не простой аферой. Это пахнет старым грехом.

— Вот именно, — вдова поднялась и прошлась по комнате. — И этот «старый грех» теперь явился в Москву, называет себя графом, околдовывает богатых дам и почему-то знает про моего покойного жениха. Слишком много совпадений для одного магнетизера, тебе не кажется?

Глафира перекрестилась на икону.

— А может, ну его, барыня? Напишем Сонечкиной матушке, она ее в деревню увезет. Фермуары отберем. А граф этот пусть других дурит. Нам-то что?

Аглая Матвеевна остановилась у окна. За стеклом шел мелкий, противный дождь вперемешку со снегом — московская декабрьская слякоть.

— Нам-то, Глаша, вот что. Если этот человек знал моего мужа и знает про Дмитрия Брянчанинова, которого я похоронила тридцать лет назад, — значит, он копал под меня. Специально. Зачем-то я ему понадобилась. И я хочу знать, зачем.

Она повернулась к горничной.

— Завтра четверг. Граф ждет меня на индивидуальный сеанс в полночь. Я пойду.

— Одна?! — взвилась Глафира. — Аглая Матвеевна, да вы в уме ли? Ночью, к мужику, который черт знает что про вас вызнал?

— Не одна, — Аглая Матвеевна подошла к бюро, выдвинула ящик и извлекла на свет револьвер системы Лефоше. Маленький, изящный, с перламутровой рукояткой. — Ты пойдешь со мной. Будешь ждать в экипаже у черного хода. Если через час я не выйду — поднимай шум. Скажешь, что твоя барыня — генеральша, и ты уже послала за полицией.

— Скажу, что генерал-губернаторская племянница, — мрачно пообещала Глафира. — И что муж у нее — казачий атаман с нагайкой.

— Вот и славно. А теперь — самовар. И достань-ка из погреба вишневую наливку. Что-то мне зябко.

Через час они сидели вдвоем за круглым столом, пили чай (на этот раз с нормальным колотым сахаром — Глаша расстаралась) и молчали. Револьвер лежал тут же, на краю стола, поблескивая перламутром в свете свечи.

— Аглая Матвеевна, — вдруг спросила Глафира, подливая себе наливки, — а этот ваш жених, поручик… Вы его сильно любили?

Вдова долго смотрела на огонь свечи.

— Я была молодой, Глаша. Молодые всегда любят сильно. А потом учатся любить… иначе. Или не любить вовсе.

Она взяла в руки вязание. Спицы застучали — быстро, нервно, совсем не в такт ее обычному ритму.

— Но если кто-то решил использовать мою старую боль как ключ к моему кошельку или к чему-то еще, — добавила она тихо, — то этот кто-то сильно просчитался. Я не Сонечка. Я свои фермуары так просто не отдам.

Спицы мелькали в полутьме. Глафира допила наливку, перекрестилась на всякий случай еще раз и пошла стелить постель.

За окном выла метель. До полуночи четверга оставалось чуть больше суток.

Вот четвёртая глава. Ночной сеанс, первый прямой разговор с антагонистом и неожиданный козырь в рукаве.

Глава четвёртая

В четверг, ровно в одиннадцать часов вечера, наёмный экипаж остановился за квартал от дома купца Полуянова. Аглая Матвеевна не хотела, чтобы кучер видел, куда именно она направляется. Лишние свидетели в таком деле — лишние языки.

— Помни, Глаша, — сказала она, поправляя вуаль, на этот раз вдвое гуще обычного. — Ждёшь ровно час. Если через час меня нет — стучишь в чёрный ход. Не открывают — орёшь «пожар». На пожар всегда сбегаются.

— Да уж придумаю, — Глафира запахнула тулуп, под которым угадывался тот самый револьвер системы Лефоше. — А вы, барыня, ежели что — кричите. У меня слух знаете какой. Я за версту мышь в подполе слышу.

Аглая Матвеевна выбралась из экипажа и пошла по пустынному переулку. Московская декабрьская ночь была сырой и ветреной. Фонари горели через один, и в их жидком свете тени от домов казались живыми, шевелящимися.

Чёрный ход дома Полуянова нашёлся там, где она и предполагала — в узком проулке, заваленном пустыми бочками и рогожными кулями. Аглая Матвеевна поморщилась, приподнимая подол, но решительно постучала три раза, как было велено в записке, доставленной утром с тем же фиалковым ароматом.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял давешний лакей в серебряных галунах, но теперь, в ночном полумраке, он выглядел не напыщенным слугой, а скорее вышибалой из плохого трактира.

— Их сиятельство ожидают, — буркнул он и посторонился. — Второй этаж, дверь с павлином.

Аглая Матвеевна поднялась по узкой лестнице. Дом был погружён в тишину — ни звука шагов, ни голосов прислуги. Словно всё здание вымерло к ночи. Только где-то далеко, в глубине, мерно тикали напольные часы.

Дверь с павлином нашлась в конце коридора. Павлин был вырезан из тёмного дерева и инкрустирован перламутром — крикливо, безвкусно и явно дорого. Аглая Матвеевна толкнула дверь и вошла.

Комната оказалась небольшой, но обставленной с претензией на восточную роскошь. Низкая тахта, застеленная персидским ковром. Кальян в углу. Жаровня с тлеющими углями, от которой поднимался сладковатый, удушливый дымок. И граф.