Моя Усть-Лаба

Когда бабушке Пелагее было хорошо за восемьдесят лет, она перестала помнить, что было вчера. Но очень хорошо помнила, что было шестьдесят лет назад.

— Ужо энтим лахудрам я волосёнки повыдрала, ужо по мордам-те прошлася за милу душу. Ихним курёнкам бошки-то поотрывала. Все памараки им отбила. Андрюшку отвести схотели. Нехай меня цыганкой кличут — ото всех отвела. Свекровка на свадьбу мои туфли белаи свадебные спрятала да платье с дочкой своёй Елькой прожгли на переду. Ничого. И в коричвенных пишла пид венец. А и цветом усё скрасили, — заявляла бабушка хвастливо.

Не хотела бы я быть на месте этих «лахудров». И в те годы был дефицит парней, и за них надо было бороться.

Свадьбу Андрей и Пелагея сыграли в студёный морозный день двенадцатого февраля 1921 года. Гуляли громко, весело, шумно. Родители молодожёнов ещё были живы. Гостей было много с обеих сторон: друзья, подруги, родня, соседи. Человек сто — свадьба-то казачья. Гуляй, вольные казаки!

Было счастье, пошли детки. Выжили трое детей: Людмила (1922—1942 гг.), Валентина (1925—2011 гг.), Алексей (1928—1996 гг.).

Грянула Великая Отечественная война.

Призван дед Андрей на войну 28 декабря 1941 года Усть-Лабинским РВК Краснодарского края. Красноармеец. Стрелок. Беспартийный. Письменная связь прекращена с 5 апреля 1942 года. Можно считать пропавшим без вести с апреля 1942 года.

Мне с детства не нравились некоторые тётушкины рассказы о деде:

— Прискачет отец на коне и до тех пор стучит нагайкой в забор, пока мама не откроет, как бы занята или больна она ни была. Обязательно мама должна открыть ворота и завести во двор коня. А если её дома не было, тогда что? Какие-то байские привычки.

Смешно было смотреть, когда мой папа подъезжал на «Запорожце» к дому и начинал сигналить до тех пор, пока ему не открывали ворота, желательно мама.

«А коня тебе не распрячь?» — говорила она, обращая в шутку действительно смешную ситуацию.

Оба смеялись, когда я прочитала стихотворение Николая Рубцова:

Эх, коня да удаль азиата Мне взамен чернильниц и бумаг, — Как под гибким телом Азамата, Подо мною взвился б аргамак!… Но, должно быть, просто и без смеха Ты мне скажешь: — Боже упаси! Почему на лошади приехал? Разве мало в городе такси?..

Прадед Тихон. Бабушка Пелагея

Бабушка Пелагея Тихоновна — мать моего отца Алексея. Её отец, Федорченко Тихон Степанович, родился в 1868 году и прожил восемьдесят семь лет.

Моя любимая тётушка Валя, его внучка, периодически воскрешала в памяти какие-то яркие подробности своего детства:

«Семья деда Тихона проживала в городе Харькове. Его отец, Стефан, мой прадед, происходил из рода обедневших польских шляхтичей, так рассказывал мой дядя Гаврюша, младший сын Тихона Степановича. Дядя, стесняясь своей не пролетарской иностранной родни, отрёкся от неё заранее. Он был урождённым яростным пролетарием. Родственники прадеда писались Фидорчинскими. Прадед должен был стать ксендзом. Не стал.

Мы, дети, смеялись, не хотели даже слушать, когда взрослые пытались нам что-то поведать, передать какую-то частичку памяти. Вспоминаю, что иногда дедушка Тихон ласково называл нас, девчонок, паненками, а бабушку Аню — пани Анной: «Добже, пани Анна». Вспоминал о своей сестре Беате, знатной лекарке. О себе говорил, что его имя Тихон в переводе с греческого означает «судьба».

Нам было смешно и весело. Мы жили в двух мирах. Дома говорили и делали одно, а в школе совсем другое. В школе нас учили, что Бога нет, нельзя, совестно быть богатым. Не по-пролетарски иметь два платья, две пары туфель. Любить и почитать своих родственников стыдно: неизвестно, что за родословная у них.

Все мы — единая семья пролетариев без корней, без истории, но с одной объединяющей идеей. У нас нет никакого прошлого, но есть счастливое будущее.

Даже почин такой был в школе: принести иконы, царские дореволюционные фотографии своей родни. Потом всё это вожатая жгла на костре, когда проводила торжественные линейки. Эх, хорошо в стране советской жить!

А дома говорили, что есть Бог, Матерь Божья. Прятали иконы, тайно молились, отмечали церковные праздники. Чему, кому верить? Я даже не запомнила, хотя мне рассказывали, почему семья дедушки Тихона оторвалась от своих корней, связала жизнь с «ридной Вкрайной».

«Нельзя никому говорить о дедушкиной родне, идите, поиграйте во двор, дитыньки», — испугано шептала бабушка Анна. Спешно выпроваживала нас из хаты, крестя вдогонку, если мы путались под ногами взрослых.

Тихон ушёл из родного дома, где прочили его в священники. Родился Тихон садовником по призванию, а ещё «харьковским ходоком». Ходоки — это не профессия, это стиль жизни. Чего вы смеётесь?

Людей, которые шли куда-то в поисках определённой работы, раньше так и называли. Не лучшую жизнь или новые впечатления искали они, а именно работу по душе, работу-хобби.

И вот, дедушка Тихон пришёл на Кубань. Это и была та земля обетованная, которую он искал, выходил своими ногами. Здесь женился. Работал садовником у богатого человека. Честный и порядочный, миролюбивый и добрый, мастер на все руки. Что ни посадит, всё приживается. И земля кубанская помогала, силушку свою отдавала.

Дедушка Тихон сорта новые яблок, груш, слив, алычи выводил. Для него построил хозяин-наниматель дом хороший на улице Калинина. Дом этот ты, Люда, застала, видела его. Да и самого прадеда ты застала. Он играл с тобой, подарил детские самодельные грабельки, коляску и ведёрочко. Вы вдвоём собирались жить в саду».

В детской памяти моей всплывает образ маленького худенького старичка, похожего на Святителя Николая Чудотворца. Аккуратная седая бородка, прозрачные пергаментные руки. Он пахнет мёдом, взваром и цветами.

Коляска прожила со мной лет до семи. Сказочная, яркая, расписная карусель.

— Дедушка Тихон всю жизнь, и до, и после революции, работал в саду. Вначале бригадиром в садоводческой бригаде. Вышел на пенсию — остался сторожем там же, при любимом саде. Люди вспоминают деда только добром.

— Тётя Валя, а этот хозяин приходил к деду Тихону в гости после революции?

— Много, много хороших людей унесла революция. Человек человеку не был братом, скорее был волком. Об этом хозяине осталась добрая память: меценат, кормилец, друг. Если бы не он…

Что стало с хозяином-нанимателем, богатым человеком после революции, тётушка не рассказывала. А только говорила: «Ну, это грустно. Вам знать не надо». Украдкой вытирала слёзы фартуком.

«Диагноз: артериосклероз и кардиосклероз», — написано в акте смерти Тихона Степановича. Всю жизнь отдавая работе, прадед и умер, сажая новый урожай. Уткнулся лицом в любимую им землю. «Готовься сам умирать, а землю готовь к жизни». В последние годы, когда болел, сажал, окучивал грядки, стоя на коленях.

Меня потряс дом Тихона, похожий на горскую саклю. Такие жилища я видела только на картинках. С открытой верандой во всю длину дома, на столбах, с плоской крышей. Дом был очень необычен и как-то особенно подходил сказочному саду, маленькому прудику, цветникам, зарослям ежевики и малины. Они дополняли друг друга, создавая удивительный призрачный пейзаж.

Куинджи. Где Вы, ценитель света и тени? Во всём чувствовалось пространство, чистота и законченность линий. Полный солнца, света, ветра, счастливый дом звенел, трепетал, как летящий скакун, как выпущенная умелой рукой стрела.

В этом необычном доме жили внуки Тихона Степановича: Виталий и Вячеслав, дети погибшего его сына Гавриила. Я очень завидовала тому, что они жили в сказке, в пряничном домике.

Большой ухоженный яблоневый сад. И этот сад я застала, ела необычайно вкусные и красивые яблоки всех цветов и размеров, и пахли яблочки все по-разному.

Мне запомнилась тоненькая яблонька-дичка, как хворостинка. Согнулась под урожаем, под несколькими крупнющими краснощёкими прозрачными, будто стеклянными, яблочками. Какие-то ёлочные игрушки качались на ветках. Сорт яблочек называли «Полюшка».

«Дед вывел, его последний подарок маме», — вздыхала тётушка, вытирая мокрые глаза. — Тихона Степановича чтили, называли добрым волшебником. Да и было за что. Он оказался самым рассудительным и миролюбивым в нашей «взрывной» семье».

Разбирая остатки сохранившегося домашнего архива, я с удивлением обнаружила, что прадед писался как Федорченков Тихон Стефанович, поляк. К русским, украинским, чеченским корням добавились ещё и корни польские.

Прадед был патологически честным человеком. Даже в голодное время не позволялось его детям и внукам рвать яблоки в колхозном саду, только собирать «падалку», да и та выдавалась на его трудодни.

А гордость? Это семейное. Его внук, мой отец Алексей, родился в рубашке. Родился не благодаря, а вопреки. В детстве Лёшка много болел, голодал. На семейной фотографии засветился пятилетний мальчуган с большой головой, ушами-локаторами. Измождённое лицо, тоненькие ножки, большой рахитичный живот.

«Цеплялся за жизнь худющими ручонками и рёбрами, — говорила Валя. — Хлеб пополам с лебедой, с мякиной, и то не досыта. Сам, рахитик, умирал, а нас, старших, подкармливал.

Было очень голодное, страшное время. Дед Тихон приглашал на ежедневные обеды нас, своих внуков: «Чем сами богаты». И я, и Людмила стеснялись, не хотели объедать дедушку и бабушку. А Алексея забирала бабушка за ручку.

Он надевал единственную рубашку, подпоясывался. Пирожки из его тарелки, картошка попадали за пазуху мальцу, а потом добыча уносилась сестричкам. Конечно, дедушка с бабушкой всё замечали, но не хотели обидеть маленького гордеца. Брал он только из своей тарелки и наотрез отказывался от гостинцев.

Тогда Тихон Степанович придумал хитрость. Перед Лёшкой ставили полную тарелку пирожков и ковригу хлеба, если была. Яблочки — в другую тарелочку. Сами уходили делать домашние дела, а Лёнчику наказывали не вставать из-за стола, пока тарелки не будут чистыми.

Через минуту они слышали: «Пока, дедушка, бабушка», — уже от калитки, и топот босых ног. Ну, хорошо, сестрички будут накормлены.

Жена Тихона Степановича, бабушка моя, значит, Федорченко Анна Федотьевна, на два года моложе мужа. Прожила по тем меркам долго — семьдесят шесть лет. Работала в овощеводческой бригаде, выращивала помидоры с голову ребёнка, а тыквы — размером с карету Золушки, как утверждали соседи, знакомые.

Анна с Тихоном очень подходили друг другу. Оба любили землю, творили на ней чудеса.

Бабушка была доброй, честной, миролюбивой женщиной. Её семья была совсем бедной, бежала от помещика из Курской губернии. Анна работала с детства «в наймичках». Умела всё — и за детьми приглядеть, и хлеб испечь, и со скотиной управиться. И больных поднимала, травки разные знала. Целительница.

Ни разу ни бабушка, ни дедушка не повысили голоса на детей или друг на друга. Всегда с улыбкой, всегда по-доброму.

Дедушке Тихону и прозвище станичники дали «Честной», а бабушке Анне — «Лекарка». Это не прозвище, а, по-моему, звание».

Реальная жизнь была далека от сказки. Хотя дети и рождались каждый год, но рождались, чтобы сразу умереть.

Голод, безмерные каторжные полевые работы. Всегда в согбенном состоянии. Серп, коса. Работали все от мала до велика, несмотря на болезни, недомогания, недоедание.

Детишек брали с собой в поле, в огород. Больных детей оставляли с соседской бабкой, квартальной. У неё своё хозяйство, не до плачущих, сопливых ребятишек. Вместо соски в рот — мякиш жёваного хлебца в тряпочку, и живите, как можете.

Батюшки, а этот помер — значит, не судьба.

Но трое детей в семье Федорченко выжили.

«Было у них два сына и одна дочь, — повествовала сказку тётушка далее. — Старший сын, Алексей, 1900 года рождения, погиб в 1917 году; убежал в Петроград делать революцию. Самовольный хлопец, видный, характера крутого, не в отца и мать. Делал, что хотел, упрямец, но совестливый, честный и справедливый. Станичники передали: сгорел на их глазах. Могилки нет.

Второй сын, Гавриил, 1906 года рождения, с малых лет принял революцию. Считал себя бойцом пролетарской революции, интернационалистом. Работал по направлению наркома в городе Орджоникидзе, обучал рабочих. И экскаваторщиком был, и трактористом, и шофёром. Толковый парень, в технике любой разбирался.

Потом отозвали в Усть-Лабу прорабом, стройки начались крупные. Комсомолец, всегда со значком, при костюме, при галстуке, горел на работе. Родители настояли — женился на красавице Анне. Родились двое сыновей: Виталий в 1937 году и через три года, перед войной, — Вячеслав.

Гавриил, или по-свойски Гаврил, воевал, попал в плен в 1942 году. Бежал, воевал опять и погиб на Украине.

Нам в 1989 году присылали следопыты весть, где дядя Гаврюша будет перезахоронен. Украина, Черниговская область, Щорский район, село Жоведь, братская могила. Но поехать не смогли, не позволили обстоятельства. Умерла мама, ваша баба Поля.

Дочь Пелагея, ваша баба Поля, родилась на Покров в 1901 году.

Исполнилось Поле в октябре 1921 года двадцать лет, и её посватал Андрей Гущин, ваш дедушка. Увидал её летом на игрищах, «под горой» в хороводе, где вся Усть-Лаба собиралась. Потом в церкви на Троицу. Околдовала, за душу взяла.

Красавица Пелагеюшка и пела, и плясала лучше всех, и Бога чтила. Самая видная невеста была, только приданое маловато — ни коней, ни овец, ни коровы, одна краса да коса ниже пояса.

Полюбил Андрей крепко: три раза кубанку свою забрасывал к ней во двор. А она всё не соглашалась за него замуж: «В девках похожу, твоя мать-то против такой невестки».

Андрей против матери пошёл, чего никогда не бывало. Свадьбу назначили на февраль, хотя мать и настаивала годок-другой погодить. Боялся долго ждать, а вдруг отобьют.

Вышла Поля замуж по взаимной любви. Но жизнь оказалась нелёгкой. Поднимал на неё руку с плёткой любимый муж, если не успевала ворота отпереть да коня принять. Или рожать надумала, когда в хате надо белить. Или книжки убрала из горницы не вовремя. Поминал, что необразованная, не казачьих кровей. Кубанку со двора выбрасывала — позор на всю станицу.

Не любила Пелагею свекровь за жизнерадостность, за гордость, за весёлый нрав. Нищебродкой кликала всю жизнь.

Поля проработала полеводом в сельхозартели «Молот», потом в колхозе, и всё с песней.

Было нас трое детей: Людмила, Валентина и Алексей — те, кто остались в живых. Людмила погибла под бомбёжкой в 1942 году в Армавире. Училась в мединституте.

Я, знаешь, ещё жива. Твоя тётушка Валентина Андреевна».

Моя бабушка, Гущина Пелагея Тихоновна, не любила вспоминать о прошлом. Она всегда жила только настоящим.

Но всю свою жизнь ждала родных и близких, которых не было рядом с ней.

Я тебя очень люблю, моя Пелагеюшка.

До встречи.

Твоя внучка.

Когда папа был…

«Когда папа был маленьким» — так называлась авторская передача Жанны Переляевой, которая звучала в эфире «Радио России» по субботам.

Мне нравилась эта радиопередача. Нравилась своим позитивным, миролюбивым настроем и тёплой душевной атмосферой.

В каждом выпуске передачи Жанна предоставляла возможность талантливым и незаурядным людям рассказать о своих отцах. Мой папа тоже был незаурядной личностью. Теперь уже просто и грустно «был».

А еще в нём удивительным образом уживались простота и врождённое чувство стиля…

Элегантность без пафоса

Именно с отцом у меня сложились по-настоящему глубокие, трогательные и доверительные отношения. Я всегда знала, что и мужа моего непременно будут звать Алексеем и он должен будет понравиться в первую очередь папе. Моему папе.

Эти бывшие «дети войны» обладали широкой душой, выросли щедрыми и отзывчивыми, несмотря на то, что детство их едва ли можно было назвать счастливым и безоблачным. В военные годы семья отца существовала впроголодь, не было элементарных вещей. Возможно, именно это обстоятельство в дальнейшем сыграло ключевую роль в его жизни.

Папа ценил красивые вещи, любил одевать маму и меня. Но для себя почти никогда и ничего не покупал: «Я и так хорош, Люда! Любите меня таким!»

За свою недолгую, но насыщенную событиями жизнь папа приобрёл всего два костюма. «Всего два, но зато „бостон чистой воды“», — любил пошутить он. И пусть костюм у папы не новый, но рубашка обязательно должна быть отутюжена идеально, а ботинки начищены до блеска. И ещё… шляпа!

Я не знаю, откуда взялась эта непреодолимая тяга вчерашнего дворового пацана к богемному шику, но шляпы папа выучился носить лихо. В нашем доме их было десятка два — разных форм, расцветок и стилей.

Когда папы не стало, я невольно начала обращать внимание на уличных прохожих — папиных ровесников, вернее, на то, как они носят шляпы. Казалось бы, какой незначительный штрих, несущественное дополнение к внешнему облику человека — умение носить шляпу!

Но даже в подобных мелочах мой папа был неподражаем! Когда папа был…

А крыша — подождёт!

Я училась в политехе в Н-ске, под Ростовом. У папы были рейсы в Ростов: он работал на пассажирском автобусе. Я приезжала на вокзал, даже когда свободного времени было в обрез. Мы гуляли по городу и разговаривали, разговаривали. Я всё знала о доме, а папе докладывала, как жила вдалеке от семьи.

В Ростове открылась выставка «Товары населению». 1973 год. Купить в магазинах нечего, только смотреть.

В витрине центрального универмага висит сногсшибательная дублёнка с надписью на стекле: «ЗИМА». Вещь из какой-то другой, нереальной жизни. Это сродни Кремлю или Эйфелевой башне: просто смотреть издали и наслаждаться.

В другой витрине — яркое платье умопомрачительной расцветки из неизвестного космического материала. Платье феи, нет, ФЕИ. На груди украшения: цветы, бусинки.

Рядом, под блёклой надписью «ОСЕНЬ», манекен в клетчатом пальто — в оранжевую и коричнево-жёлтую крупную клетку. Что-то натянуто на ногах до колен, блестит лаком. Как потом оказалось — сапоги-чулки, я такой красотищи никогда и не видела. А в руках этот «жадный» манекен держал бусы, огромное монисто под янтарь. Я застыла на месте.