PROJECT_SOVEREIGN

И самое страшное — он не узнает об этом. Не будет момента «я умираю». Будет момент «я живу» — и следующее мгновение ничего. Ни черноты, ни света, ни осознания отсутствия. Просто — ноль. Как строка кода, которая никогда не исполняется. Как процесс, которому отправили SIGKILL без обработчика. Как файл, который стёрли, не перемещая в корзину. Ноль байт. Ноль бит. Ноль.

Марк проснулся от панической атаки.

Она пришла без предупреждения, как всегда. Одно мгновение он спал — или почти спал, в серой зоне между бодрствованием и сном. Следующее мгновение — сбой. Сердце колотилось, грудь сжалась, дыхание перестало работать. Тело, которое он привык считать оборудованием с предсказуемыми параметрами, вышло из-под контроля. Не постепенно — мгновенно, как процесс, получивший SIGKILL без обработчика. Он пытался дышать медленно — метод, который выучил три года назад, — но тело не слушалось. Метод был новым. Тело было древним. Древнее всегда побеждает.

Страх был не новым. Он жил в Марке давно — тихий, упрямый паразит, который просыпался именно в такие часы, когда защитные механизмы дневного сознания ослабевали. Но сегодня он пришёл с силой, которой не было раньше. Может, потому что накануне был день рождения матери. Десятая годовщина со дня смерти. Марк не отмечал. Не потому что забыл — дата хранилась в памяти с точностью до секунды: 14 июня 2024 года, 04:12 по центральноевропейскому времени. Не отмечал потому, что отмечание — ритуал, а ритуалы предназначены для тех, кто верит, что ритуалы что-то меняют.

«Иди на кухню, я суп сварила».

Голос, который больше не звучал ни в одной точке пространства, продолжал звучать внутри. Чистый, с лёгкой хрипотцой, с характерным растягиванием гласных — она всегда тянула «о» в «сварила», как будто проверяла его внимание. Невыключаемый процесс, работающий в фоне и пожирающий ресурсы. Если бы это был программный процесс, Марк бы убил его командой kill -9. Но это был не программный процесс. Это был нейронный паттерн, встроенный в структуру его мозга, и kill -9 для нейронных паттернов не существовало.

Он не хотел думать о ней. Не сейчас. Не в три часа ночи, когда паническая атака уже захватила тело, и каждая дополнительная мысль — каждая загрузка в рабочую память — увеличивала среднюю нагрузку. Система работала на пределе. Но мозг не спрашивал разрешения. Он загружал файлы самостоятельно, по собственным алгоритмам, которые Марк не контролировал. Алгоритм ассоциации: день рождения → мать → голос → «сварила» → суп → кухня → детство → пожар. Цепочка сработала автоматически, как конвейер.

Панкреатическая карцинома. Диагноз — второй вторник марта, четырнадцать лет назад. Она позвонила сама — не врач, не медсестра, а она. Сказала это так, как говорят о прогнозе погоды: спокойно, с лёгким недоумением, как будто диагноз был ошибкой в отчёте, которую можно исправить парой кликов. «У меня что-то не так с поджелудочной. Врач сказал — рак. Но он, наверное, преувеличивает. Ты же знаешь врачей — всегда worst case scenario». Три недели спустя её начали колоть морфин. Через месяц — фентанил. Через два — она не могла говорить. Через три — не могла дышать.

Три месяца. Двенадцать недель. Шесть рейсов Цюрих-Мюнхен туда и обратно. Каждый раз — один и тот же маршрут. Трамвай до Хардплац, пригородная электричка до аэропорта, рейс LH1908 или LH1910, терминал два, выход B, такси до клиники в Гросхадерне. Маршрут, который он мог пройти с закрытыми глазами. И иногда проходил — в кошмарах.

Клиника пахла антисептиком и чем-то сладковатым, что он никогда не мог идентифицировать. Может, климат-контроль смешивал запах лекарств с запахом пластиковой мебели. Коридор на четвёртом этаже, палата номер 412, дверь с именной табличкой, на которой было написано её имя — Елена Краузе. Он останавливался перед табличкой каждый раз. Не осознанно — тело само замедлялось, как процесс, который получает сигнал приоритета: низкий и уступает цикл другому процессу. Палата пахла иначе, чем коридор. Там пахло ей — Lavande de Provence, её мыло, которое она покупала на рынке в Мюнхене и возила с собой даже в больницу. Запах, который не мог быть ошибочно идентифицирован. Уникальный паттерн, как отпечаток пальца, только обонятельный.

Её голос менялся с каждым визитом. Март — ещё почти нормально. Хрипловатый, но громкий, с интонациями, которые он знал с детства. Апрель — тише, с паузами после каждого второго слова, как будто речевой движок работал на пониженной частоте и не успевал генерировать следующий сегмент. Май — шёпот. Июнь — движения губ без звука. Глаза — те же. Серые, с зелёным отливом, которые он унаследовал от неё. Последнее, что у неё осталось, — взгляд. Она смотрела на него, и в этом взгляде было всё, что она не могла сказать: страх, любовь, сожаление, просьба — всё одновременно, сжатое в пару секунд, как файл, сжатый до предела, в котором каждый бит несёт максимальную информацию.

Марк включил лампу на тумбочке. Жёлтый свет ударил по сетчатке — резкий, неприятный после темноты. Зрачки сузились — реакция заняла около 0,4 секунды, что было в пределах нормы, но ощущалось дольше. Комната материализовалась вокруг него, как изображение, проявляющееся в фотографической ванной. Стандартная квартира, стандартная мебель, стандартная жизнь человека, который зарабатывал неплохие деньги, чтобы тратить их на вещи, не приносящие ничего, кроме тишины.

Кровать с ортопедическим матрасом — покупка двухлетней давности. Старый матрас начал провисать в центре, и спина начала болеть по утрам. Новый — решал проблему. Как любой хороший патч. Стол у окна — IKEA, сто двадцать франков, с царапиной на левой ножке, которую он так и не замаскировал. Кресло — офисное, сетчатая спинка, тридцать франков с Ricardo. На столе — ноутбук, закрытый. Рядом — стакан с водой, наполовину выпитый. На полу — ковёр. На подоконнике — кофейная чашка с кольцом.

Звуки с улицы проникали сквозь стекло приглушённо. Как аудио, пропущенное через фильтр низких частот. Далёкий гул трамвая на Банхофштрассе. Шипение шин по мокрому асфальту. Тени на стенах двигались — не от движения в комнате, а от уличных фонарей за окном. Свет проходил через жалюзи и создавал на потолке решётку из полос света и тьмы. Каждая полоса — примерно три сантиметра шириной, с размытыми краями из-за дифракции. Когда машина проезжала по улице внизу, полосы на мгновение сдвигались — как анимация, один кадр, — и возвращались на место.

Марк посмотрел на свои руки. Трясутся. Полезное тело. Надёжная биологическая машина, которая переносила его из точки А в точку Б, обрабатывала пищу, генерировала мысли. Но через двадцать-тридцать лет она начнёт сыпаться. Кости станут хрупкими — остеопороз, кальций вымывается из ткани, плотность падает на процент в год после тридцати пяти. Суставы — износ хряща, боль при движении, замена через десять-пятнадцать лет. Сердце — стенки утолщаются, клапаны кальцинируются, фракция выброса падает. Мозг — объём сокращается на пять процентов в десятилетие после сорока. Нейроны не восстанавливаются. Каждый день — двести тысяч нейронов, которые не вернутся. Gone forever.

А потом — выключение. Не смерть как событие, а смерть как процесс. Постепенная деградация системы, которая однажды не справится с нагрузкой и вернёт ноль. Инфаркт — закупорка коронарной артерии тромбом, часть миокарда умирает за минуты, без восстановления. Инсульт — то же самое, но в мозге. Каждая минута без кровоснабжения — 1,9 миллиона нейронов. Не данные, которые можно восстановить из бэкапа. Информация, которая уничтожается необратимо.

Идея, что его сознание — единственное, что он по-настоящему имеет, — просто перестанет существовать, вызывала не страх. Отвращение. Физическое, почти тошнотворное отвращение к собственной хрупкости. К тому, что всё, что он есть, — триллионы синапсов в массе жира и белка весом полтора килограмма, которые можно уничтожить одним сгустком крови в одной артерии.

Его рабочий день, если бы кто-то его записал, выглядел бы как файл журнала без единой ошибки, но и без единого значимого события. 06:45 — будильник. 06:47 — остановка будильника. 06:48-06:52 — душ, температура воды 38 градусов, всегда одинаковая. 06:53 — кофе: одна чайная ложка, без сахара. 07:01 — выход из квартиры. 07:03 — трамвай номер два. 07:28 — офис. 12:00 — обед. 16:30 — конец рабочего дня. 16:32 — трамвай номер два. 16:57 — квартира. 17:00-20:00 — личный код. 20:00-22:00 — еда, новостная лента, бессмысленный скроллинг. 22:00-06:45 — сон. Каждый день. Без вариаций. Без аномалий. Без смысла, который можно было бы извлечь из лога.

Код, который он писал на работе, был не плохим — он был адекватным. Банковская платформа, обработка транзакций, проверки соответствия, фильтры против отмывания денег, интеграция со SWIFT. Технически корректный, хорошо протестированный, с покрытием выше восьмидесяти процентов. Он делал свою работу хорошо — и это было частью проблемы. Хорошо — это не достаточно. Хорошо — это среднее. Среднее — это шум.

Он встал. Ноги качались, как у человека, который провёл ночь в поезде, — слабость в квадрицепсах, последствие выброса адреналина и последующего спада, как падение напряжения после пиковой нагрузки. Дошёл до стола, на котором стоял ноутбук, открыл крышку. Экран залил лицо голубоватым светом — холодным, как свет операционной. Пальцы коснулись клавиатуры — холодной, как всё в этой квартире в три часа ночи.

Без сознательного решения пальцы уже набирали адрес — привычный жест, как глоток воды. Он собирался открыть почту или ленту новостей. Но вместо этого открыл последний сохранённый документ.

PROJECT_SOVEREIGN_v0.1.txt

Файл, который он написал прошлой ночью. Двести двенадцать байт. Он перечитал его — не как автор, а как ревьюер, проверяющий чужой код. Формулировки были точными. Критерии — чёткими. Архитектура — разумной. Но что-то было не так. Не в тексте — в том, что текст не вызывал. Он перечитывал его и чувствовал: это спецификация системы. Не манифест, не крик души, не призыв к действию. Технический документ. И в этом была проблема — потому что он, Марк Краузе, тридцать пять лет, не был системой. Он был человеком, который хотел стать системой. И разрыв между «хотел» и «был» — именно его паническая атака в три часа ночи эксплуатировала.

Курсор мигал. Марк начал писать. Не дневник, не исповедь — дополнение к техническому заданию. Раздел, которого не было вчера. Раздел, который появился только сейчас, после панической атаки, потому что паническая атака выдавила из него то, что рациональное мышление подавляло.

«Шаг 1. Найти инженера. Шаг 2. Определить стоимость. Шаг 3. Найти деньги».

Три строки. Набранные на клавиатуре — быстро, с ошибками, которые он сразу исправлял. Пальцы дрожали — не от страха, а от истощения. Адреналин падал, кортизол ещё циркулировал, и тело было на полпути между паникой и усталостью.

Он сохранил файл. Двести пятьдесят шесть байт — на сорок четыре больше, чем вчера. Каждый байт — шаг. Каждый шаг — ближе к цели.

За окном заглядывал предрассветный Цюрих. Марк подошёл к окну и прижался лбом к стеклу — холодному, как интерфейс, который не отвечает на касание. Небо было не чёрным, а тёмно-синим. Цвет, который появляется за час до рассвета, когда солнце ещё за горизонтом, но его свет уже рассеивается в атмосфере. Физика Рэлея: рассеяние коротких волн (синих) сильнее, чем длинных (красных). Небо синее не потому, что оно синее — а потому, что молекулы азота и кислорода рассеивают синий свет в восемь раз сильнее красного. Биология видит это как «красиво». Физика видит это как «дифференциальное сечение рассеяния». Оба описания верны. Ни одно — не полно.

Огни башен — Prime Tower, сто двадцать шесть метров, самый высокий жилой дом в Швейцарии, с фасадом, который при свете луны выглядел как монолит из «Космической одиссеи», — мерцали в тумане, как фонари на дне океана. В этом здании люди спали. Каждый из них — сотни, может, тысячи — был живым процессом, со своим состоянием, своими переменными, своей архитектурой. Каждый — рано или поздно — завершится. SIGTERM от вселенной. Без сохранения. Без бэкапа. Без возможности восстановления.

Он прижал ладонь к стеклу. Холод — градусов десять, может, двенадцать, температура поверхности, которая отдавала тепло в ночное небо. Стекло было гладким, как интерфейс, который не принимает ввод. Его ладонь оставила отпечаток — тепло, влага, след присутствия биологического объекта на неживой поверхности. Через минуту отпечаток исчезнет — влага испарится, температура выровняется. Биологическое присутствие — временное. Как всё биологическое.

Марк стоял у окна и понимал: больше нельзя. Больше нельзя притворяться, что этот страх — норма, что все так живут, что «так устроено» — достаточный ответ. «Так устроено» — не аргумент. «Так устроено» — описание бага, который он собирается починить.

Он отвернулся от окна. Тени в комнате изменились — предрассветный свет смягчил их, и они перестали быть угловатыми, стали более плавными, как сглаживание в компьютерной графике. Стол, шкаф, кровать — все объекты остались на своих местах, но выглядели иначе, менее враждебно, почти — терпимо. Как код, который перестал быть чужим после ночи отладки.

На расстоянии — интеллектуальном, не физическом — он мог рассмотреть альтернативы. Терапия: когнитивно-поведенческая, которая научила бы его переформулировать страх в управляемый формат. Это работало — он пробовал, три года назад, восемь сеансов с психотерапевтом на Лангштрассе. Результат — страх стал управляемым. Не исчез — стал управляемым. Разница — как между исправленным багом и удалённым модулем: баг больше не проявляется, но код, его породивший, всё ещё в репозитории. Крионика: заморозка тела после смерти с надеждой на будущее оживление. Теоретически возможная, практически — нереализованная. Вероятность успеха — неизвестна, потому что ещё ни одного случая успешной разморозки человека не было. Время между заморозкой и возможной разморозкой — десятилетия, может, века. За это время сознание — если оно существует в замороженном мозге — деградирует или перестаёт существовать. Плохой бэкап. Делать ничего: жить так, как живут все. Принять шум как норму. Каждое утро просыпаться и знать, что это утро может быть последним — и продолжать идти на работу. Это был вариант, который выбрали семь миллиардов человек. Марк не мог. Не потому что был смелее — а потому что умел считать. Семь миллиардов — это семь миллиардов систем, работающих без бэкапа. Статистически — каждая третья теряет данные в любой момент. Но статистика — не утешение, когда ты — единица.

Он вернулся к кровати, но не лёг. Сел на край, и пружины жалобно скрипнули под его весом — единственный звук в тиши комнаты. Смотрел в темноту. Впереди была работа — огромная, опасная, возможно, смертельная. Но впервые за годы бессонных ночей он чувствовал не страх. Цель. Цель — это структура, а структура — это то, что он умел строить.

Где-то далеко, в недрах даркнета, уже существовали люди, которые делали невозможное. Ему нужно было их найти. Для этого ему нужен был план, кофе и, возможно, несколько дней без сна.

Он достал телефон. Не рабочий — тот лежал на столе, с уведомлениями от Slack, которые будут ждать до утра, как всегда. Личный, с двумя контактами в записной книжке: бывший начальник, с которым он общался раз в полгода, и доставка еды, с которой он общался каждую неделю. Телефон завелся. Экран засветился. Время — 04:17. Он не спал полтора часа после панической атаки. Тело требовало сна — веки слипались, спина ныла, но мозг уже перешёл в режим планирования и не собирался останавливаться.

Марк сидел на краю кровати и ждал рассвета. Ждал — не в смысле пассивного ожидания, а в смысле мониторинга: отслеживая метрики, отслеживая изменения, отслеживая переход из состояния «ночь» в состояние «день». В какой-то момент — он не зафиксировал, в какой именно, — разница между «жду рассвета» и «жду, пока тело устанет и выключится» стёрлась.

Предрассветное небо за окном продолжало светлеть. Тёмно-синий сменился серо-голубым, потом — серым, потом — бледно-розовым на востоке, где солнце ещё не показалось, но уже окрашивало облака. Стандартная последовательность, которая повторялась каждое утро, но которую он впервые наблюдал с вниманием, которое обычно reserve для логов. Рассвет — это просто. Прогнозируемое. Надёжное. В отличие от всего остального.

Глава 2. Теневой рынок

Легальные пути — тюрьма с золотыми решётками.

Марк провёл первую неделю, систематически изучая каждый доступный вариант. Не статей — технических спецификаций, патентных заявок и отчётов, которые утекали из корпораций через разоблачителей и некомпетентную службу безопасности. Он построил таблицу: в каждой строке — компания, в каждом столбце — параметр. Пропускная способность, разрешение, двусторонняя связь, инвазивность, стоимость, срок ожидания, юридические ограничения. Девять компаний, четырнадцать параметров, сто двадцать шесть ячеек. Цветовая кодировка: красный — неподходяще, жёлтый — компромиссно, зелёный — перспективно. Зелёных не было.

Neuralink рекламировала «интеграцию человека и машины». Красивые слайды в стиле Apple, оптимистичные интервью основателя, обещания исцелить паралич, слепоту и депрессию. Марк изучил их технические спецификации. Ограниченная пропускная способность: 1024 электрода в первой версии, недостаточно для полнокровной нейроинтерфейсной связи. Чтение сигналов — да, с разрешением до уровня отдельных нейронов. Запись в мозг — нет. Однонаправленный интерфейс. Как клавиатура, которая может считывать нажатия, но не может нажимать клавиши сама. Для чтения моторных сигналов — достаточно. Для переноса сознания — бесполезно. Кроме того — архитектура Neuralink предполагала постоянную телеметрию. Чип N1 передавал данные по Bluetooth на смартфон, смартфон — в облако. Фирменное приложение, обязательное для использования, собирало всё: нейронные паттерны, частоту их использования, реакцию на стимулы. Полная карта нейронной активности пользователя — на серверах компании. Марк представил, что произойдёт, если кто-то загрузит его сознание на инфраструктуру, которая принадлежит корпорации, которая продаёт данные рекламным агентствам. Не перенос сознания — а передача собственности. Red.

Synchron — австралийская компания, работавшая через сосудистую систему. Стент, устанавливаемый в яремную вену, с шестнадцатью электродами, считывающими сигналы из моторной коры через стенку сосуда. Менее инвазивно — не требуется трепанация черепа, стент устанавливается через катетер, как при кардиологических процедурах. Шестнадцать электродов. Шестнадцать. Марку нужно было минимум сто тысяч — для одной только моторной коры, не говоря о префронтальной, темпоральной, затылочной и всех остальных. Масштабная несопоставимость. Как попытка записать симфонию на диктофон 1960-х. Red.

Blackrock Neurotech — чуть более откровенные. Utah Array, разработанный в Университете Юты ещё в девяностых, 96 электродов в конструкции из кремния, каждый — игла длиной 1,5 миллиметра, упирающаяся в кору мозга. Двадцатипятилетняя история клинических испытаний, сотни имплантированных пациентов. Нейроны деградировали вокруг электродов через шесть-восемь недель — иммунный ответ организма на инородное тело. Глиальные рубцы изолировали электроды, сигнал падал, паттерн терял разрешение. Решение — периодическая замена массивов. Каждая замена — операция. Каждая операция — риск инфекции, кровотечения, повреждения коры. Для считывания моторных сигналов — допустимый риск. Для переноса всего сознания — неприемлемый. Жёлтый, приближающийся к красному.

Marques Brownlee сделал обзорное видео о Neuralink, и в комментариях кто-то написал: «Finally, I can upgrade my brain». Марк прочитал это и закрыл вкладку. Апгрейд — это когда ты добавляешь оперативную память в ноутбук. Это не меняет природу ноутбука. Он остаётся ноутбуком, только быстрее. То, что делал Марк — меняло природу. Не апгрейд — миграция. Не улучшение — перенос. Не ремонт — перестройка с нуля на другом субстрате. Разница фундаментальная, как между патчем и переписыванием кодовой базы.

Он ушёл в тень.

Подготовка заняла день. USB-флешка на 16 гигабайт — Samsung, купленная наличными в магазине электроники на Лимматплац, без чека, который он не взял, и без карты лояльности, которой у него не было. Tails OS — операционная система, загружаемая с USB, которая не оставляла следов на жёстком диске. Каждый сеанс — чистая система. После перезагрузки — ноль данных, ноль логов, ноль истории. Как амнезия, только добровольная и контролируемая. Три ночи подряд, с десяти вечера до шести утра, он сидел перед экраном, окружённым слоями шифрования. Tor — первый слой, семь прокси-узлов в разных странах: Швейцария, Исландия, Сингапур, Бразилия, Япония, Норвегия, Руанда. Каждый из этих узлов мог быть приманкой — сервером, управляемым правоохранительными органами. Марк не мог это проверить. Он мог только минимизировать вероятность полного перехвата. Семь узлов в семи юрисдикциях — чтобы перехватить весь трафик, нужно было сотрудничество семи правоохранительных систем одновременно. Вероятность — не нулевая, но близкая. Достаточно близкая.

Даркнет — это не интернет, это осадок интернета. Всё, что выдавили на поверхность, но что не смогло умереть. Форумы, маркетплейсы, зашифрованные чаты, утечки баз данных — экосистема, где продавали всё, что нельзя продавать открыто. Марк знал об этой экосистеме теоретически — из статей, из конференций, из разговоров с коллегами, которые иногда упоминали её с той смесью страха и любопытства, которую люди обычно reserve для зоопарков с ядовитыми змеями. Практически — не знал. И именно практическое незнание было уязвимостью.

Физическая цена была заметной уже к концу первой ночи. Глаза — сухие, красные, с ощущением, как будто под веки насыпали песок. Спина — ноющая, от позы, в которой он сидел четыре часа без движения: плечи вперёд, голова вниз, шея под углом, который ортопед назвал бы «фатальным для шейного отдела позвоночника». Кофе помогал — четыре чашки за ночь, каждая на десять минут бодрее, и каждая на двадцать минут хуже для последующего сна. К пятой чашке руки начали дрожать — не от кофеина, а от истощения. Тело требовало сна. Требовало — настоятельно, как warning в логах, который игнорировать нельзя бесконечно.

Марк искал не врачей. Врачи лечат. Их задача — вернуть пациента в состояние «нормы», то есть в состояние среднего биологического человека со всеми его шумами и ограничениями. Ему нужен был инженер — человек, который видит в мозге не священный орган, не храм души, а плохую архитектуру, которую можно перепроектировать. Человек, которого выгнали из академии за то, что он пытался это сделать. Человек, который не теоретизирует — а делает.

Критерии поиска он сформулировал в первую ночь и записал в зашифрованный документ:

Публикации по нейроморфным интерфейсам с двусторонней связью — до 2035 года, когда тема ещё не стала мейнстримом и не привлекла внимание корпораций. Двусторонняя связь — критический параметр: не только чтение сигналов из мозга, но и запись в мозг, обратная стимуляция. Однонаправленный интерфейс — как монитор без клавиатуры. Можно смотреть — нельзя действовать. Для переноса сознания нужна полная петля обратной связи: мозг → считывание → обработка → запись → мозг. Замкнутый цикл. Без разомкнутых звеньев.

Опыт работы с «горячей заменой» нейронных кластеров — не имплантация дополнительного чипа, а именно замена: вынуть биологию, вставить кремний. Это фундаментально другая задача, чем всё, что делали Neuralink и Synchron. Они добавляли интерфейс к существующему мозгу — как Wi-Fi адаптер к ноутбуку. Марку нужно было заменить сам ноутбук — не добавляя, а удаляя оригинальные компоненты и подставляя на их место новые. Горячая замена — термин из инженерии серверов: замена компонента без выключения системы. В контексте мозга — замена нейронного кластера на кремниевый аналог без прерывания сознания. Это требовало одновременной работы: считывать активность удаляемого кластера, передавать её на процессор, и тут же воспроизводить через электростимуляцию соседних областей. Как перекладывание моста над рекой без остановки движения.

Исключение из академического сообщества по этическим соображениям.

Последний пункт был ключевым. Любой учёный, которого выгнали за нарушение этических протоколов, уже перешёл границу, которую остальные боялись переступить. Он не теоретизирует на конференциях — он делает. Возможно, неудачно. Но делает. Этические комитеты — это система контроля качества для исследований на людях. Нужная система — но система, которая по определению отсекает передний край. Ничего революционного в медицине не было одобрено этическим комитетом с первого раза. Первый раз — всегда отказ. Потому что революция — это нарушение правил, а этический комитет существует для того, чтобы правила не нарушались. Парадокс: система, призванная защищать людей, одновременно блокирует технологии, которые могли бы их спасти.