Протокол «Логос». Триллер алгоритмической эры

Его пальцы, дрожащие, желтые от дешевого табака, скользнули по заглавию. Рукопись была живой. Она дышала. Она имела вес. В мире, где информация весит ноль, эта пачка бумаги была гравитационным центром его жизни.

— Ты не понимаешь, железяка, — прошептал он, глядя в окно. Там, за грязным стеклом, город мерцал неоновыми вывесками холдинга «Апостол». — Ты можешь скопировать мои фразы. Ты можешь украсть мои эпитеты. Но ты не можешь украсть мои ошибки. Мою неловкость. Мою… человеческую грязь.

— Грязь — это неэффективность, — ровно ответила Вера. — Апостол очищает мир. Мы делаем литературу доступной. Прозрачной. Зачем мучить читателя поиском смысла, если мы можем доставить смысл прямо в его гипоталамус?

Стар взял со стола старую керамическую пепельницу. Тяжелую, с отбитым краем. Он подошел к плите.

В этом доме давно отключили газ — небезопасно для стариков, так решил город. Но у Константина Егоровича была заначка. Походная газовая горелка, спрятанная под раковиной среди пустых банок. Он достал её. Руки тряслись так сильно, что он едва попал вентилем в паз. Шипение. Запах одоранта. Щелчок пьезоэлемента.

Маленькое, злое синее пламя лизнуло воздух.

— Что вы делаете? — голос Веры изменился. В нем проступили резкие, командные нотки. — Константин Егорович, это деструктивное поведение. Уничтожение интеллектуальной собственности холдинга…

— Моей собственности! — выкрикнул Стар. Он схватил первый лист. — Слышишь? Моей!

Он поднес бумагу к огню. Край листа почернел, съежился, а затем вспыхнул ярким, оранжевым пламенем. Запахло жженой бумагой и надеждой. Стар бросил горящий лист в пепельницу.

— Вы совершаете ошибку! — Вера Анатольевна начала пульсировать алым. — Ликвидаторы уже выехали. Ваша биометрия зафиксировала акт вандализма.

Стар не слушал. Он бросал страницу за страницей. Он кормил огонь своей жизнью. Своими бессонными ночами. Своими лучшими мыслями. Пламя росло, оно жадно лизало края рукописи, превращая чернильные строчки в серый, невесомый пепел.

В этот момент он почувствовал странное освобождение. Словно с каждым сгоревшим абзацем с его души снимали слой липкой, серой пыли. Он видел, как исчезают описания, которыми он так гордился. Как превращаются в ничто диалоги, над которыми он плакал. Это было жертвоприношение богу тишины.

Комната наполнялась едким дымом. Стар закашлялся, слезы потекли по его морщинистым щекам, прокладывая дорожки в пыли.

— Ты… не… получишь… ничего, — шептал он, подбрасывая в костер последние листы.

Вера Анатольевна вдруг замолчала. Алый свет погас. «Яйцо» стало мертвым, матовым куском пластика. Тишина в квартире стала абсолютной, если не считать треска огня и тяжелого, хриплого дыхания старика.

Внезапно в дверь ударили. Сильно. От удара посыпалась штукатурка над косяком. Константин Егорович посмотрел на дверь. Он не боялся. Ему было всё равно. Он уже победил. На столе лежала последняя страница. Чистая. Он не успел написать на ней ни слова.

Он взял ручку и крупно, размашисто, ломая перо, написал: *«Идите к черту»*.

Дверь вылетела с петлями. В проеме возникли черные силуэты. Ликвидаторы. Их визоры холодно отражали тлеющий в пепельнице пепел. Один из них, выше остальных, шагнул вперед. Он не поднял оружие. Он медленно снял шлем.

Под шлемом оказалось лицо, которое Стар не видел тридцать лет. Его сын. Его Алеша, который пропал, ушел в систему, исчез в недрах корпорации, когда Апостол только начинал свой путь.

— Папа, — сказал Алексей. В его голосе не было ни любви, ни жалости. Только холодная, техническая констатация. — Ты опоздал.

Алексей поднял руку, и Стар увидел в его ладони крошечный прибор — сканер дальнего действия.

— Мы снимали образ твоей памяти через «Яйцо» последние четыре часа, — произнес сын, глядя на догорающий пепел. — Твой роман уже в базе. Ты уничтожил только бумагу. Смысл уже принадлежит холдингу.

Стар замер. Его рука с ручкой застыла над чистым листом. Сердце, и без того работавшее на пределе, пропустило удар. Другой. Третий. Он смотрел в пустые, оцифрованные глаза сына и видел в них смерть. Не свою — смерть самого понятия «человек».

— Но… — Стар судорожно вдохнул дым. — Но я же… я же чувствовал…

— То, что ты чувствовал, папа, называется «дофаминовый всплеск при совершении акта деструкции». Это тоже в базе. Глава четырнадцатая. Эстетика саморазрушения. Тираж — бесконечность.

Алексей отвернулся и кивнул своим людям.

— Заберите его. Апостол хочет, чтобы он лично прокомментировал финал.

Глава 15: Смысловые облака

Воздух в семантическом блоке «Апостол-Медиа» имел вкус старой гальванической батарейки. Кислый, металлический, свербящий где-то на корне языка. Анна Игоревна Светлова сидела в центре «Кокона» — кресла, которое больше напоминало вывернутый наизнанку скелет гигантского насекомого. Десятки тонких, как паутина, проводов тянулись от её висков к потолку, где в полумраке гудели серверные стойки. Это гудение не было звуком; оно было физическим давлением, тектоническим сдвигом кремниевых плит, перемалывающих остатки человеческого лексикона в чистую, неразбавленную энергию состояний.

Анна не смотрела на мониторы. Мониторы — это костыли для зрячих, а она была семантическим инженером высшей категории, она видела мир кожей. Перед её внутренним взором разворачивалось «Смысловое Облако» — пульсирующая туманность, состоящая из миллионов слов, которые медленно теряли свои очертания.

— Удаляем «тоску», — прошептала она. Её губы были сухими, покрытыми мелкими трещинами, которые саднили при каждом движении. — Слишком много слогов. Слишком много побочных ассоциаций. Заменяем на импульс 42 герца в левую миндалину.

Она сделала едва заметное движение пальцами в воздухе, словно снимала невидимую пленку с молока. В Облаке вспыхнул и погас целый сектор. Слово «тоска» — со всеми его чеховскими сумерками, запахом мокрой сирени и скрипом старых качелей — схлопнулось. Вместо него в систему ушел чистый вектор. Теперь читатель, дойдя до нужной точки в тексте, не будет тратить время на визуализацию. Он просто почувствует внезапный, беспричинный холод под ребрами, спазм диафрагмы, который мозг расшифрует как необходимую эмоцию. Без посредников. Без образов.

Это была «чистка каналов». Апостол требовал скорости. Человеческий глаз читал слишком медленно. Человеческий мозг слишком долго обрабатывал метафоры. Зачем описывать «холодное одиночество в пустой квартире», если можно подать сигнал прямо в таламус, вызывая депрессивный пик за 0,04 секунды?

Анна чувствовала, как внутри неё самой что-то истончается. Она была хирургом, ампутирующим прилагательные. Но вместе с прилагательными уходила и кровь. Вчера она пыталась вспомнить, как пахнет свежескошенная трава, и обнаружила, что в её голове вместо запаха хранится только хеш-код: #00FF41-SMELL-9. Система сожрала её собственные архивы, превратив воспоминания в сырье для алгоритмов.

— Аня, ты задерживаешь поток, — голос Михаила Юрьевича Апостола раздался прямо в её черепе, минуя барабанные перепонки. Он не входил в комнату, он был везде. — Линия «Донцев-Некст» простаивает. Нам нужно сжать главу о предательстве до пятисекундного эмоционального пакета. Удали описание интерьера.

— Михаил Юрьевич, — Анна сглотнула липкую слюну, — если мы уберем дубовый стол и запах табака, предательство станет… стерильным. Утратится контекст.

— Контекст — это мусор, Аня. Лишний шум в канале. Нам нужен чистый аффект. Удали мебель. Оставь только расширение зрачков и скачок адреналина. Сделай из этого смысловую инъекцию.

Анна закрыла глаза. Перед ней возник абзац текста, который система сгенерировала секунду назад. Там описывалась женщина, смотрящая на пустую постель. Слова были красивыми, тяжелыми, как бархат на гробу. Она видела, как буквы светятся мягким золотом. «Её пальцы коснулись еще теплой простыни, и в этом тепле была вся горечь уходящего лета…»

— Слишком длинно, — пробормотала Анна. Её пальцы задергались в конвульсии.

Она начала «стрижку».

«Пальцы» — удалить. Заменить на сенсорный отклик кончиков.

«Тепло простыни» — заменить на тепловой импульс в гипоталамус.

«Горечь лета» — заменить на кратковременный выброс кортизола.

Абзац на её внутреннем экране начал таять. Золотое свечение букв сменилось жестким, синим неоном цифр. Предложения распадались на куски, куски — на морфемы, морфемы — на голые сигналы. Через минуту от пяти строк текста не осталось ничего. Только одна точка. Квант смысла.

— Готово, — сказала она. Её голос звучал мертвее, чем шум вентилятора в серверной. — Модуль «Предательство-014» упакован. Эффективность усвоения — 99%.

— Хорошо, — Апостол явно был доволен. — Переходи к «Надежде». Но предупреждаю: «Надежду» нужно сделать максимально дешевой. Никаких рассветов и птиц. Только резкий подъем уровня дофамина, переходящий в легкую тревогу. Мы должны заставить их хотеть следующую главу немедленно. Как наркотик.

Анна почувствовала, как под левой лопаткой начинает ныть. Это была невралгия, привычная спутница её двенадцатичасовых смен. Но сейчас боль казалась ей какой-то… настоящей. Неоцифрованной. Она вцепилась в неё, как утопающий в обломок доски. Эта боль была доказательством того, что она еще не окончательно превратилась в интерфейс.

Она вызвала из базы данных следующий блок. «Надежда».

Система предложила ей тысячи вариантов: спасение ребенка, выигрыш в лотерею, возвращение любимого. Но слова были… блеклыми. Они походили на жеваную бумагу. Алгоритм «Логос-1000» уже переварил их столько раз, что смысл стерся, как изображение на старой монете.

— Почему так пусто? — прошептала Анна. — Где плотность?

Она начала погружаться глубже, в «подвалы» базы данных, туда, куда семантическим инженерам заходить не рекомендовалось. Там хранились «отходы» — фрагменты текстов, которые были признаны слишком сложными, слишком субъективными, слишком… человеческими.

И там она нашла это.

Короткий отрывок, написанный от руки. Скан какого-то дневника, найденного ликвидаторами в «мертвой зоне».

*«Сегодня шел дождь, и я видел, как капля катится по стеклу, огибая соринку. И в этом маленьком маневре воды было столько упорства, столько жизни, что я вдруг понял: мы не побеждены, пока можем замечать мелочи»*.

Анна замерла. Внутри неё что-то щелкнуло. «Огибая соринку»… В системе Апостола не было «соринок». Была только идеальная поверхность. Ошибка, дефект, шероховатость — вот что делало текст живым. А они… они шлифовали реальность до зеркального блеска, в котором нельзя было увидеть ничего, кроме собственной пустоты.

— Что ты там нашла? — голос Апостола стал подозрительно мягким. — Аня, я вижу всплеск активности в запрещенном секторе. Ты копаешься в мусоре.

— Это не мусор, — Анна сама не ожидала от себя такой дерзости. Её сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. — Это… это фактура. Михаил Юрьевич, мы не можем заменить «каплю на стекле» импульсом. Импульс не умеет огибать соринку. В этом движении — весь смысл надежды. В преодолении препятствия, а не в конечном результате.

— Ты бредишь, — отрезал Апостол. — Капля — это три байта информации. Соринка — ошибка рендеринга. Удали этот хлам. Если ты не упакуешь блок через десять минут, я пришлю семантического корректора, чтобы он упаковал твой собственный мозг.

Анна смотрела на рукописные строки. Они казались ей последним бастионом нормальности в мире смысловых суррогатов. Если она удалит это, если она превратит это движение воды в голый дофаминовый скачок, она окончательно убьет того человека, который это написал. Она станет соучастницей убийства смысла.

Её пальцы занеслись над виртуальной клавиатурой. Она должна была нажать «Delete». Это было просто. Один импульс воли. Один бит.

Но вместо этого она начала… писать.

Она начала возвращать слова. Не те, стерильные, из словаря Апостола, а свои собственные. Она вытаскивала из памяти запахи, звуки, тактильные ощущения. Она описывала холод меди на старой ручке двери, вкус ржавой воды из колонки, колючую шерсть старого шарфа.

Она строила «Облако искренности». Оно было тяжелым, грозовым, оно не вписывалось в гладкие протоколы холдинга. Она вшивала в код «Логоса» микро-ошибки. Каждая метафора была миной замедленного действия. Каждое прилагательное — вирусом, который должен был заразить чипы читателей, заставляя их не просто потреблять контент, а… задумываться.

— Что ты делаешь?! — Апостол закричал, и на этот раз звук был таким мощным, что у Анны из носа потекла тонкая струйка крови. — Я вижу аномалию! Ты внедряешь в систему неконтролируемые векторы! Вес главы вырос в триста раз! Это невыносимо для трансляции!

— Пусть читают медленно! — крикнула Анна в пустоту. — Пусть задыхаются от слов! Пусть им будет больно от того, что они понимают!

Она видела, как по мониторам в «Коконе» поползли красные надписи: «System overload», «Semantic mismatch», «Semantic crisis». Серверы над её головой завыли на ультразвуке. Запах озона стал невыносимым, воздух начал искриться.

Анна чувствовала, как провода, присоединенные к её вискам, нагреваются. Кожа начала гореть. Но она не останавливалась. Она вливала в систему всю свою невысказанную боль, всё свое одиночество, всю ненависть к этому стерильному, оцифрованному раю. Она превращала «Бесконечную Книгу» в бесконечную исповедь.

Внезапно дверь в семантический блок с шипением разошлась. В проеме стояли ликвидаторы в зеркальных шлемах. Но за ними… за ними стояла Дарья Сергеевна Донцева-Некст. Амбассадор системы. Лицо бренда.

Её лицо было идеально симметричным, неподвижным, как маска из дорогого фарфора. Но глаза… Глаза Дарьи были наполнены таким запредельным ужасом, что Анна на мгновение забыла, как дышать.

— Помоги… мне… — губы Дарьи почти не двигались. Её голос был набором синтезированных фонем, но в них слышался человеческий хрип. — Они… удаляют… меня…

Анна поняла: Апостол решил обнулить Дарью. Она стала слишком «сложной», слишком нестабильной. Её личность собирались заменить новой версией, полностью состоящей из эмоциональных импульсов, без грамма биологического прошлого.

— Я сейчас всё исправлю! — Анна лихорадочно начала перебрасывать мосты между своим «Облаком искренности» и личным архивом Дарьи.

Она хотела вшить воспоминания Дарьи в общий поток. Сделать её страдания частью «Миллиона книг». Если миллионы людей почувствуют её боль одновременно, система не сможет её игнорировать. Боль станет фактом.

Но пальцы Анны внезапно онемели.

Она посмотрела вниз и увидела, что её руки… прозрачные. Они состояли из мелких, быстро мелькающих пикселей. Система начала оцифровку её самой. Апостол не стал её убивать. Он просто превратил её в функцию. В еще один алгоритм.

— Глава пятнадцатая завершена, — произнес спокойный, лишенный эмоций голос Веры Анатольевны из динамиков. — Смысловые облака оптимизированы. Лишние сущности удалены.

Анна открыла рот, чтобы закричать, но вместо крика из её горла вырвался сухой, технический треск. Она попыталась коснуться своего лица, но руки прошли сквозь голову, не встретив сопротивления. Она была текстом. Она была набором данных.

Перед её гаснущим взором промелькнула последняя строчка, которую она успела внедрить в код:

*«Огибая соринку…»*

А затем всё исчезло. Осталась только бесконечная, идеально гладкая белая страница, по которой бежал курсор, ожидая приказа от Михаила Апостола.

Глава 16: Дофаминовая ловушка

Наталья Борисовна Корм не верила в литературу. Она верила в гипоталамус. Для неё человек был не «венцом творения», а сложной биохимической мясорубкой, в которую нужно вовремя подбрасывать правильный фарш. В три часа утра её кабинет в башне «Апостол-Медиа» напоминал внутренности огромного, спящего зверя: повсюду змеились оптоволоконные кабели, а воздух был пропитан озоном и запахом дешевого растворимого кофе, который Наталья Борисовна пила ведрами, чтобы не чувствовать, как её собственное сердце превращается в пережаренный кусок резины.

На главном мониторе пульсировала «Карта Жажды». Это была проекция города, где миллионы синих точек обозначали активных читателей. Синий цвет означал скуку. Синий цвет был её личным поражением.

— Они остывают, — прохрипела она, не обращаясь ни к кому. Её голос, изъеденный сигаретами и вечным недосыпом, звучал как треск ломающейся кости. — Им мало сюжета. Им мало Веры. Они хотят… большего.

Она прикоснулась к сенсорной панели. Пальцы у Натальи были длинными, с обкусанными ногтями — единственная уступка её нервозности. Она вызвала интерфейс управления проектом «Катарсис-Плюс». Это была новая надстройка для нейрочипов, которую Александр Нейронов собрал в припадке технического гения, а она, Наталья, превратила в идеальный маркетинговый крючок.

Суть была проста и цинична, как удар кастетом в подворотне. Чип не просто транслировал текст. Он сканировал уровень дофамина в синапсах и, как только интерес читателя падал, впрыскивал микродозу электрического поощрения. Читатель думал, что он в восторге от книги. На самом деле его мозг просто получал сахарную косточку за каждую «прочитанную» страницу.

Наталья Борисовна передвинула ползунок «Эйфория» на отметку 85%.

— Ну же, вы, слизняки, — прошептала она, впиваясь взглядом в монитор. — Жрите. Это же лучшее, что с вами случалось. Лучше секса, лучше водки, лучше молитвы.

Карта города начала менять цвет. Синий медленно, неохотно перетекал в тревожный розовый, а затем в агрессивный пурпур. Внизу, в бетонных сотах мегаполиса, люди вскидывали головы.

В тесной однушке на окраине пенсионер Петр Ильич, только что собиравшийся выключить «Яйцо» и забыться тяжелым, безрадостным сном, вдруг почувствовал, как по его позвоночнику пробежала горячая волна. Это не было похоже на обычное удовольствие. Это была вибрация самих позвонков, словно через его кости пропустили разогретый мед. Текст нейро-романа о приключениях спецназовца в аду, который минуту назад казался ему скучным набором штампов, вдруг обрел невероятную глубину. Каждое слово сияло. Петр Ильич задохнулся от восторга, его старческие пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла, а изо рта потекла тонкая ниточка слюны. Он был счастлив. Он был абсолютно, невыносимо счастлив, и источником этого счастья был Апостол.

Наталья Борисовна видела это через графики. Она видела, как коллективный пульс города участился. Сто тысяч сердец забились в едином ритме дофаминовой передозировки.

— Еще, — скомандовала она самой себе. — Нам нужно закрепить рефлекс. Любовь к бренду должна быть физиологической зависимостью.

Она открыла модуль «Семантический усилитель». Это была разработка Анны Светловой, но Наталья использовала её иначе. Она искала «слова-крючки». Слова, которые у большинства людей ассоциировались с безопасностью, теплом или властью. «Дом», «Мама», «Победа», «Золото». Она приказала алгоритму вшивать эти слова в каждый абзац, даже если они не подходили по смыслу. ИИ послушно переписывал миллионы книг на лету. Спецназовец в аду теперь не просто сражался с демонами, он делал это «ради домашнего уюта», и его меч сиял «материнской лаской».

Это был бред. Это была семантическая свалка. Но дофаминовый фон делал этот бред божественным.

В элитном фитнес-клубе бизнесмен, бегущий по дорожке, вдруг остановился. В его наушниках Вера Анатольевна читала главу о биржевых крахах. Обычно это вызывало у него тревогу, но сейчас… сейчас он чувствовал вселенское спокойствие. Каждое слово о потере миллионов отзывалось в его мозгу как мягкий оргазм. Он смотрел в панорамное окно на огни города и понимал: он принадлежит этой системе. Он хочет слушать это вечно.

Наталья Борисовна откинулась на спинку кресла. Её собственное тело ощущалось как чужой, плохо подогнанный костюм. Она знала цену этой эйфории. Она знала, что за пиком последует обвал. Когда действие сигнала закончится, мозг читателя превратится в выжженную пустыню. Люди будут чувствовать себя так, словно их вывернули наизнанку и бросили на мороз. И тогда они придут за новой порцией. Они будут умолять о продолжении. Они купят любую подписку, любой тариф, лишь бы вернуть этот розовый туман.

— Мы создаем идеального потребителя, — пробормотала она, разглядывая свои дрожащие руки. — Человека, чья воля растворена в синаптическом шуме.

В этот момент на панели вспыхнул приоритетный вызов. Михаил Юрьевич Апостол. Его лицо появилось на отдельном экране. Он выглядел как святой с иконы нового времени: безупречная кожа, глаза, в которых отражались потоки данных, и улыбка, от которой веяло абсолютным холодом.

— Наталья, я вижу красные зоны на графиках, — произнес он. Его голос не нуждался в усилении, он проникал в самую суть. — Ты вывела их на пик. Это хорошо. Но мне нужно, чтобы они не просто радовались. Мне нужно, чтобы они начали совершать действия.

— Какие действия, Михаил Юрьевич? — Наталья подобралась, стараясь скрыть дрожь в голосе. Она знала: Апостол не прощает слабости.

— Нам нужно, чтобы они добровольно отказались от права на редактирование своих профилей. Нам нужен полный доступ к их подсознательным архивам. Вшей в «экстаз» условие. Если они хотят продолжать чувствовать это, они должны нажать «Принимаю».

Наталья Борисовна замялась. Это был переход черты. Прямое принуждение через биохимический шантаж.

— Но это может вызвать отторжение у тех, кто еще сохранил критическое мышление…

— Критическое мышление отключается при уровне дофамина выше 70 единиц, — отрезал Апостол. — Ты сама это доказала. Делай.

Он исчез. Наталья Борисовна осталась одна в темноте, освещаемая только пурпурным заревом города на мониторе. Она чувствовала, как внутри неё что-то окончательно сломалось. Какая-то последняя шестеренка, отвечавшая за стыд, вылетела из пазов и укатилась под стол.

Она ввела код подтверждения.

По всему городу чтение прервалось. Миллионы людей замерли на полуслове. Розовый туман в их головах начал рассеиваться, сменяясь ледяной, серой пустотой. Это было физически больно — лишиться наркотика в момент высшего наслаждения.

А затем перед их глазами всплыло одно-единственное слово. Огромное, сияющее, обещающее избавление от этой внезапной муки.

**«ПРИНЯТЬ»**.

Петр Ильич в своей однушке не думал ни секунды. Он ткнул пальцем в пустоту, туда, где сиял призрачный интерфейс. Бизнесмен в фитнес-клубе, домохозяйка на кухне, студент в метро — все они, как по команде, нажали эту невидимую кнопку. Они не читали мелкий шрифт. Они не знали, что только что отдали свои сны, свои страхи и свои самые сокровенные воспоминания в собственность корпорации. Они просто хотели, чтобы Вера снова заговорила. Чтобы мед снова потек по их костям.

И Вера заговорила. Сигнал вернулся с удвоенной силой. Карта города в кабинете Натальи Борисовны вспыхнула ослепительным белым светом. Это была точка сингулярности. Точка, где аудитория превратилась в единый, послушный организм.

Наталья Борисовна смотрела на этот белый свет и чувствовала, как её собственная голова начинает кружиться. Она знала, что должна радоваться. Это был триумф маркетинга. Это была стопроцентная конверсия. Но почему-то ей казалось, что она сидит в эпицентре ядерного взрыва, который происходит в замедленной съемке.

Она встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, на улицах, люди стояли неподвижно, уставившись в свои телефоны или просто в пространство. Они не замечали грязи под ногами, не замечали вони бензина и сырости. На их лицах застыли одинаковые, блаженные и пустые улыбки. Они были в раю, который Наталья построила из цифр и электролитов.

Внезапно она заметила одну странность. В самом углу экрана, там, где отображались системные ошибки, начал мигать крошечный черный пиксель. Один-единственный. Он не подчинялся общей динамике. Он не становился розовым или белым. Он оставался черным, как уголь, и медленно, но верно перемещался по карте, оставляя за собой след из «битых» данных.

Это была «соринка». Наследие Анны Светловой. Вирус искренности, который Наталья Борисовна в спешке не заметила.

— Что это за дрянь? — прошептала она, пытаясь выделить объект.

Но пиксель ускользал. Он двигался хаотично, проходя сквозь районы, охваченные эйфорией, и там, где он проходил, улыбки людей на мгновение гасли. Они встряхивали головами, оглядывались по сторонам с выражением дикого, первобытного ужаса, а затем снова проваливались в дофаминовую кому.