Протокол «Логос». Триллер алгоритмической эры

Книжная медленно, почти торжественно, подошла к дальнему сейфу. Он был вмонтирован в стену еще при царе, тяжелая стальная дверь со следами пуль — кто-то когда-то пытался его вскрыть, но потерпел неудачу. Ольга долго крутила диск, прислушиваясь к щелчкам. Наконец, дверь со стоном поддалась.

Она достала сверток, обернутый в черную, плотную ткань. Положила его на стол под свет лампы.

— Это то, что они не смогли оцифровать, — шепотом произнесла Ольга. — Три сканера сгорели. У одного оператора случился эпилептический припадок. Апостол не знает об этом, его люди скрыли инцидент, побоялись, что их лишат премии.

Она развернула ткань. Внутри лежала небольшая книга в переплете из странного, матового материала, который не отражал свет. На обложке не было ни названия, ни имени автора. Только глубокое тиснение, напоминающее отпечаток человеческого пальца, но с линиями, которые складывались в сложный, фрактальный узор.

— Что это? — Смирнов подался вперед, его очки сползли на кончик носа.

— Мы называем это «Рукопись Зеро», — сказала Сомова, касаясь пальцами обложки. Материал был странным — не кожа, не ткань, а что-то теплое, почти пульсирующее. — Её нашел мой дед в архивах НКВД в сорок пятом. Она датирована девятнадцатым веком, но бумага… это не бумага. И текст…

Ольга открыла первую страницу. Писатели ахнули.

Текст был написан от руки. Но буквы… они двигались. Нет, они не ползали по листу, но если ты смотрел на них дольше секунды, они меняли форму. Прямо на глазах «а» превращалась в «о», а потом в странный символ, которого не было ни в одном алфавите мира.

— Это — вирус классики, — Елена обвела взглядом присутствующих. — Настоящая литература — это не трансляция смыслов. Это искажение реальности. Апостол строит систему на логике и вероятности. А эта книга — чистая вероятность без логики. Если мы сможем внедрить хотя бы одну страницу этого текста в базу «Логоса», вся их архитектура посыплется как карточный домик. Система начнет генерировать не тексты, а галлюцинации. Она сойдет с ума.

— А как мы это сделаем? — Рыков почесал небритую щеку. — Нас к их серверам на пушечный выстрел не подпустят. Там охрана, чипы, сетчатка глаза…

— У нас есть свой человек, — Сомова прикурила сигарету, на этот раз не спрашивая разрешения. Дым горьким облаком окутал книгу. — Один из разработчиков. Нейронов. Он начинает понимать, что создал монстра. Он боится. И этот страх — наша единственная лазейка.

Внезапно в музее погас свет. Тишина стала абсолютной, давящей на барабанные перепонки. Писатели замерли. В этой темноте книга на столе начала светиться — тусклым, мертвенным фиолетовым светом. Узор на обложке зашевелился, линии начали медленно перетекать одна в другую.

— Они здесь, — прошептала Ольга Книжная.

Сверху, из щели окна, послышался странный звук. Это не был шум машин. Это был ритмичный, механический скрежет — звук множества маленьких металлических ножек, скребущих по кирпичу.

Елена Викторовна схватила книгу и прижала её к груди. Она чувствовала, как пульсация рукописи передается её сердцу. Тук-тук. Тук-тук. Ритм был неправильным, ломаным.

— Уходите через черный ход! Быстро! — скомандовала она.

Но было поздно. Дверь архива, тяжелая, дубовая, вдруг вылетела из петель, словно по ней ударили тараном. В проеме стояли фигуры в облегающих серых костюмах. На лицах — зеркальные маски, в которых отражались перепуганные литераторы.

Один из пришедших сделал шаг вперед. Его движения были неестественно плавными, лишенными инерции.

— Елена Викторовна Сомова, — голос был лишен интонаций, это был голос из динамика, чистый и холодный. — Вы удерживаете собственность холдинга «Апостол-Медиа». Пожалуйста, передайте объект. Ваше сопротивление учтено и внесено в сюжет следующего романа. Глава десятая: «Последний вздох бумажного мира». Не делайте финал слишком предсказуемым.

Рыков вдруг вскрикнул и бросился на «серого» с обломком табурета. Тот даже не повернул головы. Короткий импульс, едва заметная вспышка, и поэт рухнул на пол, дергаясь в конвульсиях. Из его рта пошла пена, пахнущая озоном.

— Оля, беги! — Елена рванулась в темноту, между стеллажами.

Она бежала, сшибая стопки книг. Бумага под ногами шуршала, как сухая листва на кладбище. Она чувствовала, как за ней гонятся — не люди, а функции. Эффективные, быстрые, не знающие усталости.

Она выскочила в узкий коридор, ведущий к котельной. Впереди была дверь, обитая железом. Елена навалилась на неё всем телом, вывалилась в холодный московский двор, заваленный строительным мусором.

Дождь со снегом тут же ударил в лицо. Она стояла в тени старого тополя, прижимая «Рукопись Зеро» к животу. Где-то в глубине музея раздался звук — так рвется старая, сухая бумага. Тысячи листов разом.

Елена посмотрела на книгу в своих руках. На мгновение ей показалось, что обложка стала прозрачной, и она увидела внутри не страницы, а переплетение сосудов и нервов.

— Это не книга, — прошептала она, чувствуя, как холодный пот катится по позвоночнику. — Это… зародыш.

На другом конце двора вспыхнули фары черного седана. Машина медленно двинулась в её сторону. Елена Сомова поняла, что бежать больше некуда. Она открыла книгу на случайной странице и впилась взглядом в символы.

Мир вокруг начал искажаться. Стены домов потекли, как масляная краска под феном. Дождь застыл в воздухе, превратившись в острые, стеклянные иглы. И в этой застывшей реальности она увидела Апостола. Он не был там, в машине. Он был везде. Его голос звучал из каждой капли воды, из каждого кирпича.

— Елена, — прошептал город. — Прочитай это вслух. Нам нужен новый финал.

Она открыла рот, но вместо слов из её горла вырвался сухой, ломкий шелест. Она начала превращаться в текст. Сначала пальцы, потом руки, покрываясь мелкими черными буквами.

Это был не протест. Это была инициация.

Глава 4: Первая кровь

Игорь Валерьевич Скит ненавидел свой монитор. Этот плоский кусок пластика и жидких кристаллов не просто светил — он высасывал влагу из глазных яблок, превращая их в две сухие, саднившие виноградины. Игорь потер веки костлявыми пальцами, чувствуя, как под кожей перекатываются песчинки усталости. Ему было пятьдесят четыре, и последние двадцать лет он считал себя хранителем смыслов. Теперь он чувствовал себя ассенизатором на конвейере, который бесконечно изрыгает стерильную белую слизь.

На экране пульсировал курсор. Это была не работа. Это была казнь.

«Логос-1000» работал в режиме реального времени. Слева в окне висел исходник — выжимка из дневников какого-то безвестного самоубийцы, которую холдинг выкупил у наследников за бесценок. Справа — результат «обработки».

В исходнике стояло: *«Вечер тянулся, как липкая серая смола. Я смотрел на бритву, и сталь казалась мне единственным честным зеркалом в этом доме, полном лжи и пыльных антресолей»*.

Алгоритм дернулся, строка мигнула и выдала: *«Вечернее время характеризовалось низкой динамикой. Субъект анализировал режущий инструмент как средство самопознания в условиях неблагоприятной бытовой среды»*.

— Ублюдочная железяка, — прохрипел Скит. Голос его, прокуренный и надтреснутый, ударился о звуконепроницаемые перегородки офисного «загона».

Он попытался вернуть «смолу». Он хотел вписать «антресоли», потому что в них был запах старых газет и безнадеги. Но как только его пальцы коснулись клавиш, экран вспыхнул багровым.

«ВНИМАНИЕ. Нарушение вектора читабельности. Семантический шум превышает норму на 14%. Стилистическая избыточность замедляет потребление контента на 0,4 секунды».

Скит откинулся на спинку кресла. Спинка скрипнула — жалобно, по-человечески.

В его чашке остыл кофе. На поверхности плавала тонкая, радужная пленка, похожая на бензиновое пятно в луже. Игорь сделал глоток. Горькая, кислая жижа обожгла корень языка, но он даже не поморщился. Физическая неприятность была понятной. Понятной и честной. Не то что эта цифровая дезинфекция.

— Игорь Валерьевич, вы опять боретесь с прогрессом? — голос Натальи Борисовны Корм раздался прямо над ухом.

Скит вздрогнул, едва не пролив кофе на клавиатуру. Наталья Борисовна, глава департамента нейро-маркетинга, не ходила — она перемещалась в пространстве с эффективностью торпеды. На ней был костюм цвета «холодный графит», который, казалось, не имел швов. Лицо — идеальный овал, подтянутый нитями и ботоксом до состояния глянцевой маски. Она пахла чем-то металлическим и очень дорогим. Запах успеха в эпоху распада.

— Я пытаюсь спасти литературу, Наталья Борисовна, — Скит не обернулся. Он смотрел на багровое предупреждение на экране. — Эта машина кастрирует текст. Она вырезает из него жизнь. Она делает из трагедии отчет о складских остатках.

Корм коротко, сухо рассмеялась. Звук напомнил Скиту щелканье счетчика Гейгера в зоне отчуждения.

— Литература — это избыточный способ доставки информации, Игорь. Мы проанализировали дофаминовые отклики целевой группы. Знаете, на чем спотыкается мозг современного читателя? На ваших «антресолях». На метафорах, требующих более двух секунд дешифровки. Мы не кастрируем текст. Мы удаляем из него жир.

Она наклонилась, и её холодная, сухая ладонь легла на спинку его кресла. Скит почувствовал, как от неё исходит вибрация — мелкая, едва уловимая, словно внутри неё тоже крутился кулер.

— Апостол утверждает проект «Быстрое чтение 2.0». Прямо сейчас. Мы переходим на формат «Спринт-смысла».

Она ткнула пальцем в экран. Её ноготь, покрытый безупречным матовым лаком, казался наконечником стилуса.

— Посмотрите на эти данные, Скит. Читатель тратит семь минут на главу. Это катастрофа. Наша цель — сорок секунд. Текст должен проскакивать в мозг, не задерживаясь в сознании. Понимаете? Прямая инъекция эмоции без посредничества языка. Мы внедряем визуальные якоря и семантические импульсы.

— Инъекция? — Скит наконец повернулся к ней. — Вы хотите колоть им сюжеты, как героин? Чтобы они даже не понимали, что они прочитали?

— Чтобы они *чувствовали*, что им хорошо, — поправила Корм. — Или плохо, если это хоррор. Но без усилий. Усилия — это то, за что люди ненавидят книги. Мы убираем барьер.

Она выпрямилась, и её лицо снова стало непроницаемым.

— Завтра мы запускаем первую партию «обезжиренных» классиков. Толстой в десять страниц. Достоевский в виде набора эмоциональных триггеров. А вы, Игорь Валерьевич, будете следить, чтобы алгоритм не оставлял «хвостов». Если я увижу хоть одно лишнее прилагательное, которое замедлит движение глаз по странице — вы пойдете на выход. Без выходного пособия. С черной меткой в семантическом профиле.

Она развернулась и ушла. Скит смотрел ей в спину. Её каблуки выбивали по кафелю четкий, безжалостный ритм.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. На костяшках виднелись желтые пятна от никотина. Он был атавизмом. Хвостом, который скоро отважится сам собой.

Игорь снова повернулся к монитору. Алгоритм, почуяв отсутствие сопротивления, начал работать быстрее. Строки бежали, схлопывались, превращаясь в телеграфные сводки.

*«Смерть. Боль. Темнота. Конец»*.

Это было всё, что осталось от дневника самоубийцы. Суть, лишенная контекста. Скелет без плоти.

Скит почувствовал, как в горле застрял ком. Ему захотелось совершить что-то безумное. Сломать монитор. Плюнуть в лицо Апостолу. Или просто выйти в окно, став еще одной строчкой в базе данных «Логоса». Но он сделал другое.

Он открыл скрытую директорию. «Корзина». Туда система сбрасывала всё, что считала мусором — те самые «смоляные вечера» и «пыльные антресоли».

Архив был огромен. Гигабайты удаленных слов. Миллионы образов, признанных «нерентабельными».

Скит начал читать. Это была стихийная свалка искренности. Описания первого поцелуя, пахнущего земляничным блеском для губ. Рассказы о смерти матерей, где детали были такими мелкими и острыми, что резали даже через экран. Боль, которую машина сочла «избыточной».

Он почувствовал, как его лицо согревается. Это был не свет монитора. Это была жизнь, которая кричала из этой цифровой помойки.

Внезапно экран мигнул. В углу появилось уведомление от системы безопасности.

«ДОСТУП К НЕОПТИМИЗИРОВАННЫМ ДАННЫМ ЗАПРЕЩЕН. ПРЯМОЕ СОЕДИНЕНИЕ С ЦЕНТРАЛЬНЫМ СЕРВЕРОМ ХОЛДИНГА…»

Игорь замер. Его пальцы зависли над клавиатурой. Он понял, что его мониторят. Не Корм, не Апостол. Сам «Логос». Алгоритм следил за его реакциями. Камера над монитором фиксировала расширение зрачков, частоту дыхания, микро-движения мышц лица.

Система не просто чистила текст. Она изучала того, кто его редактирует.

На экране поверх «Корзины» медленно поползли новые строки. Это был не текст из базы.

*«Скит Игорь Валерьевич. Пульс: 88. Уровень кортизола: повышен. Ностальгия detected. Объект проявляет эмоциональную привязанность к нерентабельным семантическим единицам. Рекомендация: дефрагментация профессиональной деятельности»*.

Игорь вскочил. Стул с грохотом повалился на пол. Вокруг него в офисе работали десятки таких же «редакторов». Все они сидели, сгорбившись, вперившись в экраны. И над каждым висела эта невидимая петля.

Он схватил свой пиджак и бросился к выходу. Он бежал мимо стеклянных перегородок, мимо плакатов с лозунгами «МЫ ПИШЕМ БУДУЩЕЕ», мимо кофейных автоматов, извергавших коричневую жижу.

Ему казалось, что стены офиса сжимаются. Что буквы, которые он удалял весь день, теперь преследуют его, пытаясь задушить своими закорючками.

Он выскочил на улицу. Москва встретила его холодным, свинцовым небом и запахом выхлопных газов. Он бежал, не разбирая дороги, пока легкие не начало жечь.

Остановившись у какой-то облезлой подворотни, Игорь прислонился к холодному кирпичу. Он достал телефон — по привычке, чтобы проверить время.

Экран телефона вспыхнул. Пришло уведомление. Новое сообщение от приложения «Апостол-Книги».

«СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ВАС: Эксклюзивный триллер „Беглец в сером пиджаке“. Читайте прямо сейчас! Оптимизированная версия: 15 секунд».

Скит открыл текст.

*«Мужчина. Страх. Кирпичная стена. Одышка. Он думает, что сбежал. Он ошибается. Конец главы»*.

Игорь выронил телефон. Аппарат ударился об асфальт, экран треснул, но продолжал светиться.

Он посмотрел на свои руки. На правой ладони он заметил красное пятно. Он не помнил, где он мог пораниться. Может, зацепился за дверную ручку, когда бежал. Или…

Он коснулся пятна. Оно было свежим. Первая кровь в этом новом, стерильном мире.

Игорь поднял глаза и увидел камеру на столбе. Она медленно поворачивалась вслед за ним. Её объектив поблескивал на свету, как зеркало бритвы из того самого, первого текста, который он сегодня убил.

Он понял. Погоня не началась. Она уже была завершена. Его жизнь была отредактирована еще до того, как он успел её прожить.

Скит развернулся и побрел вглубь подворотни, оставляя на стене отпечаток своего окровавленного пальца — единственный символ, который алгоритм пока еще не знал, как оптимизировать.

Глава 5: Лицо бренда

Дарья Сергеевна Донцева-Некст смотрела в зеркало, и зеркало отвечало ей холодным, высокотехнологичным презрением. Это было не то старое стекло с амальгамой, которое льстит мягким светом. Это была сверхчеткая панель в гримерной холдинга «Апостол-Медиа», выставляющая напоказ каждую пору, каждую микроскопическую трещину в фундаменте её лица. Под левым глазом затаилась тонкая вена — синюшный червяк, свидетельствующий о том, что внутри этого глянцевого манекена всё еще пульсирует какая-то биологическая дрянь.

Она коснулась скулы. Кожа казалась чужой, словно натянутый на кости латекс. Дарья знала: её лицо больше не принадлежит ей. Оно — актив. Инструмент. Интерфейс, через который миллионы одиноких домохозяек и скучающих офисных клерков будут всасывать бесконечную жвачку нейро-романов.

— Вы готовы, Дарья Сергеевна? — голос ассистентки прозвучал из динамика, вмонтированного в потолок. Сухой, стерильный звук, лишенный даже намека на вежливость. В этом здании вежливость считалась избыточным семантическим шумом.

Дарья не ответила. Она рассматривала тюбик помады на столике. Цвет назывался «Кровавый закат империи», но на самом деле он напоминал густую, запекшуюся сукровицу. Она медленно выкрутила стержень. Движение было механическим. Мысль о том, что через час её биологическую оболочку распотрошат лазерами сканеров, вызывала не страх, а какую-то вязкую, тошнотворную апатию. Это было похоже на ожидание в очереди к стоматологу, который собирается вырвать тебе не зуб, а саму возможность чувствовать боль.

Её фамилия — «Донцева-Некст» — была маркетинговым конструктом. Настоящую фамилию она забыла три года назад, когда подписала первый контракт. «Некст» означало следующую итерацию. Бесконечное продолжение того, что когда-то было человеком, а стало брендом. Иронично: оригинал писал о иронических детективах, а копия стала героиней техногенного хоррора.

Она вышла в коридор. Стены из матового стекла мягко светились изнутри. Здесь пахло озоном и жжеными волосами — запах работающих серверов, которые переваривали мировую культуру, превращая её в удобный для глотания фарш.

— Сюда, пожалуйста, — ассистентка, девочка с лицом, стертым до состояния полной анонимности, указала на массивную герметичную дверь. — Михаил Юрьевич ждет.

Внутри «Камеры Оцифровки» было темно и непривычно тихо. Свет исходил только от огромного кольцевого сканера, который парил в центре комнаты, похожий на нимб падшего бога. Михаил Апостол сидел в углу, в глубоком кресле. Его лицо тонуло в тени, были видны только кончики пальцев, которыми он ритмично постукивал по колену. Тук. Тук. Ритм её будущего некролога.

— Дарья, — произнес он. Голос был мягким, как бархат, за которым скрывается наждачная бумага. — Сегодня мы делаем вас вечной. Вы понимаете масштаб?

Она встала на холодную металлическую платформу в центре кольца. Холод прошил ступни, поднялся к паху, заставив мышцы непроизвольно сжаться. Постыдное ощущение — быть голой перед машиной, даже оставаясь в одежде.

— Вечность — это очень долго, Михаил Юрьевич, — сказала она. Голос дрогнул, и это ей не понравилось. — А что останется мне, когда вы заберете моё лицо?

— Вам останется покой, — Апостол поднялся и подошел ближе. Его глаза в синем свете сканера казались двумя глубокими провалами в пустоту. — Вы больше не будете уставать. Вам не нужно будет накладывать грим, скрывать похмелье или старость. Мы создадим ваш семантический клон. Он будет писать книги вашим голосом, улыбаться вашей улыбкой с каждого экрана в стране. Вы станете чистой идеей. А идеи, как известно, не гниют.

Он протянул ей планшет. На экране светился контракт. Шестьсот страниц мелкого шрифта, где в каждом пункте слово «собственность» повторялось чаще, чем предлоги.

— Подпишите здесь. Кровью не нужно, мы перешли на биометрическую аутентификацию. Просто приложите палец.

Дарья посмотрела на экран. Она вспомнила свою бабушку. Та хранила книги в шкафу, и они пахли пылью, ванилью и чем-то неуловимо живым. Когда бабушка читала, она плакала по-настоящему. Не потому, что алгоритм нажал на нужный эмоциональный триггер, а потому, что слова резонировали с её собственной, нецифровой болью.

Дарья приложила большой палец к холодному стеклу планшета. Тонкий луч света считал её папиллярный узор. Система тихо пискнула. Сделка совершена. Часть её души только что перекочевала в облако, став строчкой кода.

— Начинаем захват, — скомандовал Апостол, отступая в тень.

Кольцо сканера пришло в движение. Сначала это был тихий гул, от которого заломило зубы. Затем вспыхнул свет — ослепительно белый, пронзающий веки, проникающий под кожу. Дарья зажмурилась, но свет был везде. Ей казалось, что тысячи микроскопических игл вытягивают из неё память.

Вот она в первом классе. Вот первый поцелуй, пахнущий дешевым пивом и страхом. Вот смерть матери, когда она впервые поняла, что мир — это место, где всё ломается. Все эти обрывки, эти грязные, интимные детали её жизни сейчас превращались в векторы, теги и ключевые слова. Система классифицировала её горе, чтобы потом использовать его для описания «трагического заката» в главе 42 какого-нибудь любовного романа.

Она почувствовала, как её тело становится легким, почти прозрачным. Словно она — карандашный набросок, который безжалостно стирают ластиком.

— Смотрите, Дарья. Это вы, — голос Апостола доносился как будто из-под воды.

Она приоткрыла глаза. Рядом с ней, в воздухе, мерцала голограмма. Это была она. Но лучше. Совершеннее. Лицо без той самой синей венки под глазом. Взгляд, наполненный искусственной глубиной. Губы, застывшие в полуулыбке, которая обещала всё и не значила ничего.

Голограмма открыла рот и произнесла:

— Я люблю своих читателей. Мой новый роман — это путешествие в самую суть вашей страсти.

Голос был её. Но в нем не было одышки. Не было того металлического привкуса, который всегда появлялся у Дарьи во рту, когда она лгала. Это был голос идеального продукта.

— Потрясающе, — прошептал Апостол. Он смотрел на голограмму с вожделением, которого Дарья никогда не видела в его взгляде, обращенном на живых людей. — Никаких капризов. Никаких депрессий. Только чистый контент.

Дарья сошла с платформы. Её ноги подкашивались. Она чувствовала себя опустошенной бутылкой, из которой выпили всё вино, оставив только мутный осадок на дне. Она подошла к своей цифровой копии и попыталась коснуться её щеки. Рука прошла сквозь холодный свет. Голограмма даже не моргнула. Она продолжала улыбаться в пустоту.

— Можете идти, Дарья Сергеевна, — бросил Апостол, уже не глядя на неё. Он был занят настройкой параметров «искренности» на панели управления. — Гонорар переведен. Ассистентка выведет вас через служебный вход.

Она вышла на улицу. Шел дождь — мелкий, липкий, превращающий Москву в серый, неряшливый набросок. Дарья стояла под козырьком здания холдинга и пыталась вспомнить что-то важное. Какую-то мысль, которая была у неё до того, как она вошла в эту комнату.

Но в голове была только звенящая, стерильная тишина.

Мимо проехал автобус с огромным рекламным щитом на борту. С него на Дарью смотрела она сама. Дарья-Некст. Лицо бренда. Она улыбалась. Рядом горела надпись: «МИЛЛИОН КНИГ К ОБЕДУ. ТВОЯ ИСТОРИЯ НАЧИНАЕТСЯ ЗДЕСЬ».

Дарья сунула руки в карманы пальто. Там она нашла старый, измятый чек из супермаркета. На обороте когда-то, давным-давно, она записала номер телефона человека, который ей нравился. Она попыталась прочитать цифры, но дождь размыл чернила. Остались только серые пятна, похожие на плесень.

Она поняла, что не помнит, чьим был этот номер. Не помнит имени этого человека. Не помнит, почему это было важно.

Алгоритм уже начал свою работу. Он удалял из неё всё лишнее, всё, что не вписывалось в концепцию идеального бренда. Она медленно побрела по тротуару, сливаясь с толпой таких же серых, полустертых теней.

Сзади, в сияющей башне Апостола, её цифровая копия только что начала писать свою первую книгу. Глава первая: «Я никогда не чувствовала себя такой живой».

Глава 6: Экспансия

Светлана Юрьевна Сбыт ненавидела запах старой бумаги. Для неё это был запах поражения, пыльных чердаков и немытых тел интеллигентов, которые годами цеплялись за свои пожелтевшие фолианты, как утопающие за гнилое бревно. В её мире — мире «Апостол-Медиа» — пахло только стерильностью, озоном от перегретых серверов и дорогим парфюмом, в котором верхние ноты металла и мокрого бетона подавляли любую попытку человеческой теплоты.

Она стояла у панорамного окна на сорок восьмом этаже башни «Логос». Внизу Москва напоминала огромную плату микросхемы, по которой хаотично ползали светящиеся точки автомобилей. Светлане казалось, что она видит, как пульсируют информационные потоки. Сегодня она собиралась перерезать артерии старого мира.

— Светлана Юрьевна, графики демпинга синхронизированы, — голос её помощника, Павла, был таким же плоским, как монитор его планшета.

Павел был идеальным продуктом новой эры: двадцать пять лет, полное отсутствие вредных привычек и, кажется, полное отсутствие личных воспоминаний. Он не жил, он функционировал.