Пчеловод. Грани миров

— Здесь, — сказала Иришка. — Проход здесь.

Он смотрел на стену и молчал. В его глазах Иришка увидела страх и надежду одновременно. Страх — перед неизвестностью. Надежду — на то, что за этой стеной действительно есть дом. Он ждал этого момента тысячелетиями. А теперь, когда момент настал, он боялся сделать шаг.

— Что там? — спросила она.

— Дом, — ответил Он. — Я чувствую. Там мои. Там тепло. Там свет. Там голоса, которые я забыл, но которые ждут меня.

— Почему же ты не войдёшь?

— Не могу. Проход закрыт. Видишь?

Иришка присмотрелась. Стена была не сплошной — в ней виднелись тонкие трещины, через которые сочился свет. Но войти в них было невозможно — слишком маленькие. Даже муха не пролезет. Но эти трещины были живыми — они пульсировали, меняли форму, дышали. Может, они могли стать больше.

— Надо открыть, — сказала она.

— Как?

Иришка подумала. Медальон горел, подсказывал. Она вспомнила, чему учила бабка Нюра: «Границы открываются силой. Но не той, что убивает. Той, что любит».

— Ты должен захотеть, — сказала она. — Очень сильно. Сильнее, чем хочешь дышать.

— Я хочу. Тысячу лет хочу.

— Мало. Надо сейчас. Здесь. В этот момент. Не просто хотеть — быть этим желанием. Стать им.

Он закрыл глаза. Иришка видела, как свет вокруг него заколебался, как напряглась каждая его частица. Он хотел. Так, как не хотел никогда. Его желание было таким сильным, что воздух вокруг задрожал. Трава под ногами начала светиться. Сны в лесу замерли, прислушиваясь.

Стена дрогнула.

Трещины стали шире. Из них хлынул свет — тёплый, родной, зовущий. Иришка почувствовала запах — знакомый, но не с чем не сравнимый. Пахло домом. Не её домом — его. Тем местом, где он родился, где жил, где его ждали тысячи лет.

— Иди, — сказала Иришка. — Сейчас.

Он открыл глаза, посмотрел на неё. Взгляд был благодарным. В нём не было ничего, кроме чистой, искренней благодарности. И ещё — грусти. Потому что прощание с тем, кто помог, всегда горькое.

— Спасибо, маленькая хранительница. Я не забуду.

— Иди. Тебя ждут.

Он шагнул в проход. Свет поглотил его — и стена сомкнулась.

Тишина.

Иришка стояла одна перед пустым местом, где только что была стена. Малышка ткнулась носом в колено. Собака скулила тихо, будто чувствовала, что хозяйке нужна поддержка.

— Ушёл, — сказала Иришка.

Малышка тявкнула.

— И нам пора домой.

Обратная дорога была легче.

Нить, ведущая в Погорелку, светилась ярко, звала, тянула к себе. Иришка шла быстро, почти бежала. Ей хотелось домой. К отцу, к матери, к бабке Нюре, к своим пчёлам, к своему лесу. Там, в Погорелке, всё было простым и понятным. А здесь — слишком много чужих снов, слишком много чужой боли.

Лес забытых снов провожал её шепотом. Тени махали руками, лица улыбались. Казалось, они знали, что она сделала, и благодарили. Какой-то маленький сон — похожий на светлячка — подлетел к ней, коснулся щеки и улетел. Иришка почувствовала тепло — наверное, это был чей-то хороший сон. Может, ребёнка. Может, влюблённого.

Граница встретила её знакомым холодком. Иришка шагнула — и мир перевернулся обратно.

Она стояла на поляне. Той самой, где оставила Андрея.

Он сидел на пеньке и ждал. Увидел — улыбнулся. Его прозрачная фигура стала ещё прозрачнее — может, он уставал от долгого пребывания в этом мире. Может, его время подходило к концу.

— Живая.

— Живая.

— Получилось?

— Получилось. Он ушёл домой.

Андрей кивнул, будто иначе и быть не могло. Он не сомневался в ней ни секунды. С того самого момента, как Дима привёл маленькую Иришку к бабке Нюре, Андрей знал: эта девочка сделает то, что не смогли они. Проведёт тех, кто потерялся. Откроет проходы там, где они были закрыты.

— Пойдём. Тебя заждались.

Они пошли через лес. Теперь он был обычным — сосны, берёзы, птицы поют. Иришка вдыхала знакомый запах и чувствовала, как уходит напряжение. Тело ныло от усталости, но на душе было легко.

— Три дня, — сказал Андрей. — Ты была там три дня.

— А мне показалось — несколько часов.

— Там время другое. Быстрее или медленнее — зависит от мира. В том мире, где ты была, время другое. Три дня здесь — несколько часов там.

Они вышли к Погорелке, когда солнце садилось за лес. Иришка увидела знакомые крыши, знакомые ульи, знакомое крыльцо. На крыльце сидел Дима. Он вскочил, увидев её, рванул навстречу. Иришка побежала к нему.

— Папа!

— Живая! Живая, дурында!

Он обнимал её, целовал в макушку, не верил своим глазам. Ирина выбежала из дома, бросилась к ним, заплакала. Она не плакала при Иришке никогда — всегда держалась. Но сейчас не выдержала.

— Три дня, — повторяла она. — Три дня, Иришка! Я тут с ума сошла.

— Всё хорошо, мам. Я вернулась.

Вечером собрались все. Бабка Нюра пришла сама, без зова. Принесла травяной чай и мёд. Сидели на крыльце, пили чай, слушали. Иришка рассказывала. Про лес забытых снов, про древнего, который хотел домой, про стену, про проход. Бабка Нюра слушала и кивала.

— Правильно сделала, — сказала она. — Не убивать, а проводить. Ты настоящая хранительница.

— А ты? — спросила Иришка. — Ты же тоже ходила. Кого ты проводила?

Бабка Нюра помолчала.

— Никого, — сказала она наконец. — Я не смогла. Испугалась. И он остался там. Навсегда.

— Кто?

— Не важно. Давно было. Другое время, другая я.

Иришка хотела спросить ещё, но бабка Нюра поднялась.

— Поздно уже. Спать пора. А ты, Иришка, завтра приходи. Ещё учить буду.

— Чему? Я же всё умею.

— Всё никто не умеет. Приходи.

Бабка Нюра ушла в темноту. Иришка смотрела ей вслед и думала, что старуха скрывает больше, чем говорит. Но расспрашивать не стала — всему своё время.

Дима обнял дочку.

— Я горжусь тобой, — сказал он.

— Я знаю, пап.

— Медальон не снимай. Он теперь твой.

— Не сниму.

Они сидели на крыльце до темноты. Смотрели на звёзды, слушали пчёл. Малышка лежала у ног и довольно поскуливала во сне — наверное, ей снились сны. Те самые, что теперь остались без хозяина. Но это было не страшно. Сны умели жить сами.

Глава 3. Лес

На следующее утро Иришка ушла.

Она встала затемно, когда отец с матерью ещё спали. За окном было черно — даже петухи не пели, только редкая звезда мерцала в просвете между тучами. Иришка бесшумно оделась, стараясь не скрипеть половицами. Старый дом знал каждую её привычку, но сегодня он будто нарочно скрипел громче обычного, словно не хотел отпускать.

Она надела медальон. Металл был холодным — но как только коснулся груди, сразу начал нагреваться, привыкать, вспоминать. Иришка сунула за пазуху краюху хлеба, которую мать испекла ещё вечером, и флягу с водой. Бабка Нюра учила: в пути всё может пригодиться. Хлеб, вода, нож, сухие травы. И медальон. Остальное придёт само.

Малышка уже ждала у калитки. Старая собака стояла неподвижно, только хвост медленно вилял — она знала, что сегодня особенный день. Не просто прогулка в лес, а что-то большее. Что-то, что она чуяла своим старым, мудрым носом за версту.

Иришка подошла к спящим родителям. Мать спала на боку, подложив руку под щёку, — во сне она выглядела молодой, без обычной усталой складки между бровями. Отец лежал на спине, тяжело дыша — ему снилось что-то тревожное, но Иришка не стала читать его мысли. Не хотелось знать.

Она поцеловала мать в лоб, прижалась щекой к отцовской руке. Дима даже во сне чувствовал — рука дрогнула, сжалась, будто хотела удержать. Но он не проснулся. Или сделал вид, что не проснулся, чтобы не усложнять прощание.

— Я вернусь, пап, — прошептала Иришка. — Обещаю.

И вышла.

Утро было свежим, роса ещё не сошла — она блестела на каждой травинке, на каждом листе, превращая двор в сверкающее море. Пчёлы только начинали просыпаться — редкие разведчицы кружили над ульями, пробовали крылья после ночного холода. Воздух пах мятой, мёдом и ещё чем-то неуловимым — тем самым утренним запахом, который не спутаешь ни с чем.

Всё было как всегда — и в то же время по-другому. Будто мир прощался с ней. Будто каждый лист, каждая травинка, каждая пчела знали, что она уходит туда, откуда не все возвращаются. И желали ей удачи по-своему — тихо, без слов.

Бабка Нюра ждала у леса. Старуха не спала всю ночь — Иришка видела это по её глазам. Красные, воспалённые, но зоркие — такие глаза бывают у тех, кто долго смотрел в темноту и увидел там то, что другим не дано. Бабка Нюра стояла, опираясь на свою клюку, хотя Иришка знала — клюка не нужна. Старуха передвигалась без неё быстрее любой молодой. Но клюка была символом, напоминанием — себе и другим — что она старая, немощная, неопасная. Отвод глаз в чистом виде.

— Готова? — спросила старуха. Голос у неё был хриплым — может, от бессонницы, может, от волнения.

— Готова.

— Медальон с тобой?

— Да. — Иришка коснулась груди. Металл был тёплым, спокойным.

— Не снимай. Никогда. Что бы ни случилось. Поняла?

— Поняла.

Бабка Нюра посмотрела на неё долгим взглядом. Таким долгим, что Иришка почувствовала — старуха видит не её, а кого-то другого. Себя молодую. Ту, которая когда-то так же стояла на краю леса и не знала, вернётся или нет.

И вдруг бабка Нюра сделала то, чего никогда не делала — обняла. Крепко, по-настоящему, как обнимают только самых родных. От неё пахло травами, воском и старостью — тем особенным запахом, который бывает только у очень старых людей. Иришка замерла на секунду, потом обняла в ответ.

— Ты сильная, Иришка, — сказала бабка Нюра в самое ухо. — Сильнее всех, кого я знала. Помни это.

— Помню.

— Иди.

Иришка шагнула в лес.

Лес встретил её странной тишиной. Птицы молчали, ветер не шевелил ветви, даже насекомые замерли. Будто всё вокруг затаило дыхание, наблюдая за ней. Тропа, знакомая до последнего корня, теперь казалась чужой — деревья стояли иначе, свет падал под другими углами, воздух был плотным и тяжёлым.

Малышка шла рядом, прижимаясь к ноге. Шерсть на её загривке стояла дыбом, но собака не рычала. Только изредка поскуливала — тихо, тревожно. Старая, умная, она чувствовала то, чего не видели глаза. И ей это не нравилось.

Иришка шла вперёд, туда, где когда-то была граница. Где много лет назад отец с Андреем открыли проход для оленя с золотыми рогами. Теперь границы не было — тьма рассеялась, проходы закрылись. Но бабка Нюра сказала: «Для тебя — будет». Значит, будет.

Медальон на груди потеплел. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Иришка остановилась, прислушалась к себе. Где-то рядом было что-то знакомое. Не человек — память.

— Выходи, — сказала она негромко. — Я знаю, что ты здесь.

Из-за сосен выплыл Андрей.

Андрей парил рядом, чуть впереди, указывая дорогу. Иришка шла за ним, стараясь ступать бесшумно, хотя под ногами то и дело хрустели сухие ветки. Малышка держалась сзади, настороженно поводя ушами.

— Ты его видел? — спросила Иришка, когда они миновали очередную рощу старых сосен. Голос в мёртвой тишине леса прозвучал слишком громко, и она тут же понизила его до шёпота. — Того, кто проснулся.

— Видел, — ответил Андрей. Он не обернулся, но Иришка заметила, как напряглась его прозрачная спина. — Один раз. Много лет назад.

— И какой он?

Андрей надолго замолчал. Они прошли ещё несколько десятков шагов, прежде чем он заговорил снова. Иришка не торопила — знала, что такие вещи не рассказывают на бегу.

— Представь, что ты стоишь перед горой, — сказал он наконец. — Только гора эта дышит. У неё нет лица, но она смотрит на тебя. У неё нет рта, но она говорит с тобой. Не словами — мыслями. Картинками. Ощущениями.

— И что она говорит?

— Ничего. Она просто… есть. Ты чувствуешь её присутствие каждой клеткой. И понимаешь, что ты — ничто. Песчинка. Листок на ветру. А она была здесь до тебя и будет после.

Иришка поёжилась. Не от холода — в лесу было тепло, даже душно. От того, как Андрей это сказал. От его голоса — тихого, почтительного, будто он до сих пор боялся, что тот, о ком он говорит, услышит.

— Он опасен? — спросила она.

— Не знаю. — Андрей наконец обернулся. Его прозрачное лицо было серьёзным, без обычной лёгкой усмешки. — Бабка Нюра говорит, что нет. Что он просто хочет домой. Но я видел, что бывает, когда кто-то слишком долго хочет. Желание становится липким, как смола. Оно притягивает. Засасывает. Не отпускает.

— Ты про себя?

— И про себя тоже. — Андрей усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Я хотел вернуться к вам. К отцу, к матери, к тебе. Хотел так сильно, что остался между мирами. Не живой, не мёртвый. Просто… висящий. Как тот камень на поляне.

— Какой камень?

— Увидишь. Скоро.

Они снова замолчали. Лес вокруг становился всё более странным. Сосны, которые росли здесь испокон веков, теперь казались Иришке чужими — их кора была слишком тёмной, иголки — слишком длинными, а запах — незнакомым. Будто кто-то подменил деревья, пока она не смотрела.

Малышка забеспокоилась. Она то забегала вперёд, то возвращалась, то останавливалась и принюхивалась к воздуху. Шерсть на её загривке стояла дыбом, но собака не рычала. Только поскуливала тихо, тревожно.

— Она чувствует, — сказал Андрей. — Собаки всегда чувствуют границу раньше людей.

— А ты?

— Я тоже. Но я чувствую иначе. Не запахом — памятью. Здесь каждый шаг напоминает мне о том, чего я лишился.

Иришка хотела спросить — о чём именно? — но не стала. Не время. Не место. Андрей сам расскажет, если захочет.

Они вышли на поляну неожиданно — лес просто расступился, и вот она, круглая, ровная, будто кто-то выжег её гигантским огнём. Трава здесь не росла. Только чёрная земля, серая пыль и камни. Много камней — маленьких, острых, разбросанных по всему полю.