Одиннадцать вечера навсегда

Дальше Ермаков пишет жалобы. Сухие, точные, злые без лишних слов. Он требует остановить работы, потому что пристройка перекрывает аварийный выход и меняет нагрузку на старую стену. Он прикладывает измерения. Несколько раз повторяет, что эти планы не соответствуют реальности. Комиссия отвечает уклончиво. Домоуправление пишет, что инженер превышает полномочия. Кто-то карандашом на полях ставит крестики.

На одном листе появляется фамилия Бориса Кречетова.

«Сведения предоставлены техником Б. А. Кречетовым».

Буквы ровные, машинописные. С виду — ничего страшного. От этого они страшнее.

— Борис Александрович, — говорит Лёша. — Значит, Аркадий Борисович почти точно его сын.

— Почти?

— Я потом проверю.

— Проверяй быстрее.

Он листает дальше. В середине папки есть план двора. Я придвигаю его к себе. Старый чертёж, копия с копии, линии чуть расплылись. Двор прямоугольный, с узким проходом к соседнему корпусу. Но в углу, рядом с мусорным люком, нарисована маленькая ниша. Её не должно быть. По масштабу она выходит почти три метра, но стена там внешняя. За ней должен начинаться другой участок.

Я обвожу нишу карандашом на кальке. Рука идёт сама. От линии мутит, как от чтения в автобусе. Карандаш цепляется за бумагу.

— Тут складка, — говорю я.

Лёша не смеётся.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что глаз не держит угол. Смотри. Если идти от арки к люку, а потом к этой стене, ты должен выйти к окну. Но линия возвращает тебя к люку. Здесь маршрут замыкается.

— На плане?

— И в реальности.

Слово «петля» я не произношу. В читальном зале оно прозвучит слишком громко.

Мы ищем дальше. Последний документ — справка о том, что Ермаков с двадцать шестого июня 1978 года на работу не являлся. Жена подала заявление о пропаже. Через месяц заявление отозвала. Внизу приписка от руки: «со слов супруги, ушёл из семьи, место пребывания неизвестно». Подписи жены нет. Есть подпись участкового и ещё одна, неразборчивая.

— Почему она отозвала? — спрашиваю я.

— Могли надавить.

— Или она забыла.

Лёша молчит.

Я достаю тетрадь с Исаакием и записываю: Павел Сергеевич Ермаков. Инженер. 1978. Не подписал. Восьмая линия. Борис Кречетов. Расхождение стены. Жена отозвала заявление.

Когда пишу «жена», думаю о том, каково это: проснуться однажды и помнить, что кто-то был рядом, но все бумаги говорят, что он ушёл сам. Ушёл — удобное слово. В него можно спрятать трусость других людей, равнодушие, преступление, усталость, всё что угодно. Ушёл. Сам. Значит, нечего искать.

— Нам надо туда, — говорю я.

— Сейчас?

— Нет, через пять лет.

— Варя.

— Да, сейчас.

На выходе Ольга Витальевна возвращает мне паспорт и говорит:

— Берегите документы. Молодёжь сейчас всё теряет.

До Васильевского мы едем на трамвае. Лёша держит папку с копиями на коленях, двумя руками, как школьник букет на первое сентября.

Дом Ермакова на Восьмой линии выглядит обычнее, чем должен. Пять этажей, облупленная лепнина, домофон с кнопками, на которых цифры стёрты чужими пальцами. В арке пахнет кошками и влажной побелкой. На стене кто-то написал маркером «Дима лох», потом кто-то другой исправил на «Дима норм». Петербургская справедливость.

— Ты уверена? — спрашивает Лёша.

— Нет.

— Отлично.

Мы входим.

Днём двор почти безобиден. Узкий, высокий, с квадратом неба наверху. На верёвке между окнами висит серое полотенце. У стены стоит детский велосипед без переднего колеса. Из открытой форточки пахнет жареным луком.

Я прохожу от арки до мусорного люка. Считаю шаги. Двадцать один. По плану должно быть семнадцать. Возвращаюсь. Снова двадцать один. Лёша смотрит на меня молча.

— Дай рулетку.

Он достаёт. Мы измеряем. Расстояние гуляет. Первый раз — пятнадцать метров восемьдесят. Второй — шестнадцать сорок. Третий — пятнадцать ровно, хотя точки те же.

— Это невозможно, — говорит Лёша.

— Добро пожаловать.

У люка я слышу стук.

Один удар. Пауза. Два коротких. Пауза. Снова один.

Металл по металлу. Как будто кто-то снизу бьёт ключом по трубе.

— Ты слышишь?

Лёша кивает. Лицо у него меняется. До этого он верил головой, теперь звук добирается куда-то ниже, в живот.

Стук повторяется.

Я приседаю у люка. Он старый, тяжёлый, с ржавым узором. Между краем и асфальтом забилась грязь. На грязи лежит окурок с помадой. Свежий. Я почему-то запоминаю его.

— Павел Сергеевич? — говорю я тихо.

Стук обрывается.

Во дворе открывается окно. Женщина в синем халате высовывается до плеч.

— Вы чего там делаете?

— Из университета, — быстро говорит Лёша. — Исследуем историческую застройку.

— Люк исследуете?

— В том числе.

— У нас уже исследовали. Потом вода три дня ржавая шла.

— Мы ничего не открываем.

— Вот и не открывайте.

Она захлопывает окно.

Я встаю. Колени затекли. На стене рядом с люком штукатурка отслаивается длинными серыми пластами. Под одним из них проступают буквы.

Сначала я думаю, что это старая реклама или детская царапина. Подхожу ближе. Провожу пальцем по краю. Штукатурка крошится.

П. ЕРМАКОВ НЕ ПОДПИСАЛ

Те же слова, что утром появились у меня в тетради.

Лёша фотографирует стену. Потом смотрит на экран.

— На фото нет.

— Что?

Он показывает. Стена есть. Пятна есть. Надписи нет.

Я достаю свой телефон. Фотографирую. На моём снимке надпись есть, но последняя буква смазана, будто её кто-то дописывает.

— Почему у тебя есть? — спрашивает он.

— Может, потому что меня уже записывает.

Я говорю это спокойно. Слишком спокойно. Лёша убирает телефон и берёт меня за локоть.

— Пойдём.

— Подожди.

— Варя, сейчас день. Мы не знаем, как это работает днём. И мне не нравится, что он отвечает через твою тетрадь.

— Мне тоже многое не нравится.

Но я иду. У арки оборачиваюсь. Двор вроде тот же. Велосипед. Полотенце. Люк. Форточка. Ничего не происходит.

Только стук повторяется уже за спиной, хотя люк остался в десяти метрах от нас.

На улице Лёша долго молчит. Мы идём до Среднего проспекта, потом ещё квартал. Он не выпускает папку, я не выпускаю тетрадь. У метро останавливаемся возле палатки с цветами. Розы стоят в пластиковых вёдрах, вода мутная, на одном стебле сидит зелёная мошка.

— Я думал, что это будет похоже на легенду, — говорит Лёша.

— Что?

— Ну. Дворы. Время. Пропавшие. Я думал, если оно правда, оно будет… не знаю. Больше.

— А оно какое?

— Грязь под ногтями. Люк. Женщина в халате.

— А ты хотел туман и хор?

Он качает головой.

— Нет. Так хуже.

Я понимаю. Когда страшное выглядит страшным, с ним проще. Можно отделить. Сказать: вот здесь обычный город, а вот здесь начинается ужас. Но наш ужас стоит у мусорного люка и получает замечание от женщины в синем халате.

Вечером мы заносим Ермакова в Индекс: я — от руки, Лёша — в электронную таблицу. Потом он уходит на кафедру, а я возвращаюсь в коммуналку.

На лестнице тётя Нина разговаривает с соседкой с третьего. Они обсуждают, что кто-то опять оставил дверь на чердак открытой. Когда я прохожу, тётя Нина смотрит на меня и говорит:

— Варя, тебе письмо.

— Какое письмо?

— В дверь сунули.

В комнате под ковриком лежит сложенный лист. Без конверта. Бумага толстая, желтоватая, как из старой папки.

На ней отпечатан фрагмент плана. Двор Рубинштейна. Красным карандашом обведена стена у мусорных баков.

И подпись:

НЕ ИЩИ ТЕХ, КОГО ГОРОД УЖЕ ОТПУСТИЛ.

Подписи нет. Но я уже знаю, как выглядят люди, которые считают исчезновение формой порядка.

Глава 10. Обычный разговор

Утро начинается с гречки.

Не с угрозы. Не с новой надписи. Просто с гречки, которую я вчера поставила вариться и забыла на плите. Тётя Нина стучит в мою дверь костяшками пальцев так, будто выбивает из дерева признание.

— Варвара! Если это твоё, забирай. Если не твоё, всё равно забирай, потому что я это есть не буду.

Я открываю. Она стоит в халате с ромашками, держит кастрюлю через полотенце. Внутри серая масса, пригоревшая по краю. Запах такой, будто крупа не сварилась, а обиделась.

— Моя, — говорю я.

— Я догадалась. У нас только ты еду бросаешь как вещдоки.

— Извини.

— Извини в суп не положишь.

Она отдаёт кастрюлю и уходит на кухню, продолжая ворчать уже для себя. Я стою босиком на холодном линолеуме, держу испорченную гречку и думаю, что человек может расследовать сверхъестественные убийства без тел и всё равно быть тем, кто портит общую кастрюлю.

На телефоне три сообщения от Лёши.

«Кречетов Аркадий Борисович. Родился 1964. Отец — Борис Александрович Кречетов, 1931. Работал в домоуправлении, потом в районных структурах».

«Аркадий ведёт лекцию сегодня в 19:00 в Доме архитектора. Тема: дворы-колодцы как память городской ткани».

«Не иди одна».

Я отвечаю: «Иду с тобой. Но до этого надо есть».

Потом смотрю на кастрюлю и дописываю: «Не гречку».

Мы встречаемся в столовой, той же самой, потому что у нас уже появляется место, а это опасно. Места привязывают. Потом город знает, где тебя искать.

Лёша приходит с рюкзаком, из которого торчат рулоны планов. Волосы мокрые: видимо, мыл голову в раковине или попал под короткий дождь, которого я не заметила. Он ставит поднос напротив моего и садится.

— Суп будешь? — спрашивает он.

— Нет.

— Ладно.

Некоторое время мы едим. Он — макароны с курицей, я — творожную запеканку, которая холодная внутри. Рядом две женщины обсуждают чей-то отпуск в Сортавале. У окна парень читает учебник и держит вилку в кулаке, как инструмент. Ничего не происходит, и это почти роскошь.

— Ты письмо принесла? — спрашивает Лёша.

Я достаю лист с планом Рубинштейна. Он кладёт его на стол между тарелками, быстро смотрит, потом закрывает салфеткой, потому что проходящая мимо уборщица слишком явно косится на красную отметку.

— Бумага старая, — говорит он.

— Я тоже заметила.

— Не просто старая. Такая была в архивных технических папках. Видишь волокна? И штамп обрезан в углу. Это не распечатка.

— То есть он был у меня дома.

— Или кто-то от него.

Я ковыряю запеканку вилкой.

— Тётя Нина сказала, что сунули в дверь. Она ничего не видела.

— Она тебя сегодня помнила?

— Да.

— Хорошо.

— Не звучит как хорошо.

— Потому что плохо, но могло быть хуже.

Я откладываю вилку.

— Лёш.

— Что?

— Ты понимаешь, что он знает, где я живу.

— Да.

— И что я, кажется, в списке.

— Да.

— Ты очень плохо утешаешь.

Он смотрит на свои макароны. Потом аккуратно отодвигает тарелку.

— Я не хочу тебя утешать враньём.

Вот за это его хочется ударить. Или доверять ему. Иногда это почти одно и то же, только действия разные.

— Расскажи про Кречетова, — говорю я.

Лёша достаёт блокнот. Не телефон. Я уже понимаю почему: телефоны слишком легко исправляются.

— Аркадий Борисович Кречетов. Формально специалист по исторической среде. Работал в нескольких реставрационных проектах, консультировал комитеты, писал заключения по доходным домам. Публикации про внутренние дворы, коммунальное наследие, «память пространства».

— Красиво.

— Угу. Я нашёл его старую статью. Там есть фраза: «Город помнит выборочно, и в этом его способ выживать».

— Как удобно.

— Ещё удобнее то, что он участвовал в экспертных оценках домов, где потом происходили странные переходы собственности. Не всегда напрямую. Иногда через учеников, фонды, знакомых юристов.

— Сколько домов?

— Пока семь, если считать Рубинштейна, Восьмую линию и Моховую.

— Моховая?

Он кивает.

— Девяностые. Журналистка Юлия Сазонова. Пропала в девяносто шестом. Писала про рейдерство коммуналок и странные отказы от прав на комнаты. В одном из материалов упоминался эксперт А. Б. Кречетов. Потом её имя начало исчезать из подшивок.

Я вспоминаю план. Ермаков. Сазонова. Тимур Веденин, о котором мы ещё не знаем, но где-то в городе уже есть его пустой стол. Лена. Я.

— Он это унаследовал, — говорю я.

— Возможно.

Я смотрю на него.

— Ладно, — сдаётся Лёша. — Да, похоже. Борис Кречетов в семидесятые был рядом с делом Ермакова. Аркадий в девяностые рядом с Сазоновой. В десятые рядом с архивными проектами. Сейчас рядом с Леной.

— И с тобой.

Он замирает.

— Что?

Я жалею, что сказала. Но уже поздно.

— Твоя карта дворов. Твоя тема. Кто тебе её дал?

— Никто не дал. Я сам выбрал.

— Кречетов помогал с доступом?

— Он прочитал мой доклад на конференции и сказал, что тема перспективная.

— И дал адреса?

— Несколько.

— Сколько несколько?

Лёша молчит.

В столовой звякают тарелки. Кто-то смеётся у раздачи. На стене телевизор без звука показывает рекламу матрасов. Я вдруг очень ясно вижу, как мы выглядим со стороны: два студента над остывающей едой, ссорятся про какого-то профессора. Обычный разговор. Почти.

— Я не знал, — говорит Лёша.

— Я не сказала, что знал.

— Но подумала.

— Подумала.

Он кивает. Не обижается сразу. Это хуже. Он как будто принимает удар и кладёт его рядом, чтобы рассмотреть позже.

— Он дал мне шесть адресов, — говорит Лёша. — Сказал, что там интересные расхождения между историческими планами и фактической застройкой. Я проверял, снимал, делал фотографии. Рубинштейна там был. Моховая тоже.

— Ты передавал ему материалы?

— Да.

Запеканка во рту становится ватой.

— Какие?

— Обмеры. Фото. Мои схемы. Ничего про людей.

— Ему люди не нужны от тебя. Ему нужны дворы.

Лёша сжимает стакан с чаем. Стекло тихо щёлкает в подстаканнике.

— Я правда не знал.

— Знаю.

— Не похоже.

— А как должно быть похоже? Я должна сказать, что всё нормально? Ничего не нормально. Лену стирает, Ермаков стучит из-под люка, какой-то уважаемый человек шлёт мне планы домой, а ты, возможно, помог ему обновить карту мест, куда можно прятать людей.

Слово «возможно» я произношу специально. Низко.

Он смотрит на меня долго, потом встаёт.

— Я пойду распечатаю список адресов, которые ему передавал.

— Лёша.

— Что?

— Я не…

Фраза не находится. Извиняться рано. Не извиняться — подло. Я смотрю на его рюкзак, на торчащие планы, на мокрые волосы у виска.

— Не ходи к нему один, — говорю я.

Он усмехается, почти без злости.

— Вот это уже похоже на заботу.

— Это логистика.

— Конечно.

Он уходит.

Я остаюсь сидеть. Допиваю холодный чай. Записываю в тетрадь: Лёша передавал Кречетову обмеры. Не обвинение. Факт. Потом добавляю: Лёша остался, когда мог уйти.

Это тоже факт.

До лекции несколько часов. Я еду на Рубинштейна одна, хотя обещала себе не делать глупостей до вечера. Днём двор выглядит чужим после ночного. Мусорные баки стоят на месте, стена молчит, арка выводит обратно на улицу. Женщина в зелёной куртке тащит пакеты, ругается с кем-то по телефону. Курьер на велосипеде задевает педалью бордюр и матерится.

Я подхожу к стене, где была царапина Лены. Надпись всё ещё там, но стала тоньше.

ЛЕНА К. 23:11 НЕ ВЕРЬ АРКАДИЮ

Я достаю мел и ниже пишу: Я ВЕРЮ ТЕБЕ.

Мел ломается на букве «Ю». Белая пыль остаётся на пальцах.

— Зря ты с ним разговариваешь при свете, — говорит голос за спиной.

Семён Абрамович стоит у арки. В старой кепке, с авоськой. В авоське батон, молоко и маленький пакет кошачьего корма.

— Вы следите за мной?

— Я за двором смотрю. Ты просто всё время рядом с неприятностями.

— Удобное совпадение.

Он подходит к стене, смотрит на мою надпись.

— Мел плохо держится.

— Зато видно.

— Пока видно.

Мы стоим рядом. Я жду, что он скажет что-то загадочное и полезное. Он не говорит.

— Кофе будете? — спрашиваю я зачем-то.

— Мне нельзя.

— Чай?

— Чай можно.

Мы идём в ближайшую забегаловку. Там пахнет сосисками в тесте и мокрыми куртками, хотя дождя почти нет. Семён берёт чай без сахара. Я — кофе, который на вкус как кипяток, испугавший зерно.

— Павел Ермаков, — говорю я.

Семён кивает.

— Инженер.

— Вы его знали?

— Нет. Слышал.

— От кого?

— От дворов. От дворников. Раньше новости ходили медленнее, но цеплялись крепче. Если человек пропадал странно, дворники знали первыми. Потому что мусор оставался, ключи оставались, кошку кормить некому, а начальство говорит: выписался.

— И все молчали?

Семён смотрит на чай.

— Почти все всегда молчат, девочка. Не потому что плохие. Потому что утром надо на работу, вечером за хлебом, у ребёнка температура, сосед просит соли, начальство требует подпись. Молчание редко выглядит как преступление. Оно выглядит как день прожил.

Я хочу возразить. Не получается.

— Двор Ермакова стучит, — говорю я.

— Значит, живой.

— Он?

— Счёт.

— Как понять, что держит двор?

Семён отрывает от бумажной салфетки уголок. Скатывает его пальцами.

— Сначала найти, что повторяется. Звук, движение, фраза. Потом понять, кто не получил ответа. Не кто умер. Не кто виноват по бумаге. Кто остался без ответа.

— У Ермакова?

— Он не подписал. Значит, кто-то подписал за него. Или вместо него. И двор это помнит.

— Можно вытащить его?

— Можно многое. Не всё.

Он встаёт, не допив чай.

— Вы куда?

— Коты ждут.

— У вас есть коты?

— У дворов есть коты. Это другое.

У двери он останавливается.

— На лекцию к Кречетову пойдёшь?

— Да.

— Не спорь с ним при людях. Он любит, когда человек выглядит сумасшедшим.

— А если он сам заговорит?

— Тогда слушай. Опасные люди часто говорят правду. Просто кладут её не туда.

Он уходит. Я остаюсь с кофе и салфеткой, на которой он скатал маленький серый шарик. Почему-то забираю его с собой, потом уже на улице выбрасываю в урну.

В шесть вечера Лёша присылает список адресов. Их шесть. Рубинштейна. Моховая. Васильевский. Гороховая. Фонтанка. Петроградка, дом Мироновой, которого я ещё не знаю, но адрес уже смотрит на меня как будущая проблема.