Честь имею: Режим ожидания. Часть 3

— Вы можете его найти?

— Попробую. Но сначала свяжусь с Полковником. Он, скорее всего, уже знает. Он всегда всё знает.

Анна задумалась на мгновение, потом спросила:

— А если Полковник замешан?

Я посмотрел на неё долгим взглядом. Этот вопрос я задавал себе сам, но боялся озвучить. Полковник — мой наставник, мой начальник, человек, который сформировал меня как профессионала. Если он окажется частью этой истории… что тогда?

— Тогда мы узнаем, — сказал я. — И будем действовать соответственно. Но я не верю, что он знал. Полковник — жёсткий, циничный, но у него есть кодекс. Он никогда не отдавал приказов, которые приводили к гибели мирных. Это я знаю точно. А вот исполнители… исполнители могли перестараться. Или выполнить приказ, который сами истолковали неверно.

Я встал, налил воды в турку, добавил кофе и корицу — утренний ритуал, который я не нарушал даже в самые тяжёлые дни. Кот, почуяв запах, открыл один глаз, но решил, что кофе его не интересует, и снова зажмурился. Анна смотрела на меня, и в её взгляде было что-то похожее на беспокойство. Или на нежность. Я не стал уточнять.

— Позвоню Полковнику, — сказал я, когда кофе был готов и разлит по чашкам. — А потом займусь поисками. Если вы хотите помочь — оставайтесь. Мне понадобится ваша работа с базами. Но учтите: это может быть опасно.

— Я давно учла, — ответила Анна. — И я остаюсь.

Я кивнул и взял телефон. Набирая номер, который знал наизусть, я думал о том, что эта история началась с письма на дачу, продолжилась в Лондоне, а теперь, кажется, возвращается туда, откуда я когда-то бежал, — на Балканы. И, как всегда, в самом её центре были люди. Живые и мёртвые. Истина и ложь. И борщ, который всё ещё настаивался в моей голове.

Глава 3

Полковник

Расшифровка аудиозаписи канала «Nemo omnia potest scire». Время записи: раннее утро, часов пять, не больше. За окнами всё ещё темно, но уже чувствуется приближение рассвета — не светом даже, а каким-то особым холодком, который бывает только перед зарёй. Я сижу на кухне, закутавшись в старый плед, и пью кофе. Вернее, просто держу кружку в руках, потому что кофе давно остыл, а вылить жалко. Кот бодрствует — впервые за долгое время он не спит в такую рань. Сидит на подоконнике, уставившись в темноту, и время от времени тихо рычит. Я знаю: он чувствует то же, что и я. Напряжение. Ожидание. Приближение бури.

Телефонный звонок Полковнику я откладывал до последнего. Не из трусости — трусость я изжил ещё в девяносто восьмом под бомбёжкой, когда понял, что бояться и действовать можно одновременно. Скорее, из осторожности. Полковник, несмотря на пенсию и показное безразличие, оставался одним из самых информированных людей, которых я знал. Если он уже в курсе про архив — разговор пойдёт одним образом. Если нет — другим. А если он сам замешан… Впрочем, эту мысль я гнал от себя, как гонят назойливую муху. Не потому, что она невозможна, а потому что слишком страшна.

— Алло, — раздался в трубке знакомый сухой голос. Полковник никогда не говорил «здравствуйте» или «доброе утро». Просто «алло», произнесённое таким тоном, будто звонок оторвал его от важного дела. Скорее всего, так и было.

— Это я, — сказал я, не представляясь. Он и так знал.

— Слышу, что ты, — ответил он. — Чего не спишь? Старость мучает?

— Старость — это когда мучает совесть, а не бессонница, — парировал я. — Мне нужно с вами встретиться.

Пауза. Короткая, но весомая — такая пауза, за которой стоит быстрый перебор вариантов. Потом:

— Приезжай. Я на даче. Адрес знаешь. Только без хвостов.

— Я всегда без хвостов, — сказал я и положил трубку.

Дача Полковника находилась в противоположной стороне от моей — на востоке области, в густом сосновом лесу, который когда-то был частью секретного полигона. Я знал, что он живёт там почти постоянно, изредка выбираясь в Москву для встреч с бывшими коллегами или для посещения врачей, которым он не доверял, но терпел. Добираться было около двух часов — сначала электричка, потом автобус, потом пешком через лес. Я собрался быстро, накинул старую куртку, взял трость, удостоверился, что кот обеспечен едой и водой, и вышел в предрассветную сырость.

Март в этом году выдался слякотный, но лес ещё держал остатки снега — грязного, ноздреватого, с проплешинами прелой хвои. Я шёл по тропинке, которую помнил много лет, и думал о том, сколько раз я уже ходил этой дорогой. Впервые — ещё в начале нулевых, когда Полковник вызвал меня после возвращения из Чечни. Потом — когда умер Шеф, и мы вместе сидели в этой самой даче, молча пили коньяк и смотрели на огонь в камине. Потом — когда я объявил о своём уходе на пенсию, и Полковник порвал мой рапорт. Теперь — снова. И каждый визит сюда означал перемены.

Дом Полковника стоял на опушке — старый, деревянный, но на удивление добротный. Построенный ещё в советские времена, он пережил перестройку, девяностые и нулевые, и, кажется, собирался пережить нас всех. В окне горел свет, из трубы шёл дым — значит, Полковник ждал и затопил камин. Это был хороший знак. Если бы он ждал плохих новостей, камина бы не было.

Дверь открылась до того, как я успел постучать. Полковник стоял на пороге — высокий, сутулый, в старом свитере с высоким горлом и в очках, которые он носил только дома. Очки придавали ему неожиданно интеллигентный вид — что-то среднее между профессором и отставным судьёй. Но глаза из-под очков смотрели с прежней остротой, и я сразу понял: он уже знает.

— Заходи, — бросил он и развернулся, уходя в глубину дома. — Кофе будешь?

— С корицей, — уточнил я, и он хмыкнул.

Внутри пахло дровами, старыми книгами и чем-то ещё — чем-то, что я не мог определить, но что напоминало мне кабинет без окон. Может быть, сам Полковник носил этот запах с собой, как метку профессии. Мы прошли в гостиную, где горел камин и стояли два кресла друг напротив друга. На столике между ними — турка, две чашки, сахарница и баночка с корицей. Меня ждали.

— Садись, — Полковник указал на кресло и сам опустился напротив. — Рассказывай. Только без предисловий. Я знаю, что ты пришёл не просто так.

Я сел, поставил трость рядом и выложил на стол ксерокопии, которые оставил Никола. Полковник взял их, пробежал глазами. Его лицо не изменилось — оно никогда не менялось, даже когда он узнавал неприятные новости. Но что-то в его пальцах, держащих бумагу, дрогнуло. Совсем чуть-чуть.

— Где ты это взял? — спросил он.

— У одного сербского историка. Он нашёл эти документы в архиве «Балканского мониторинга», который считался утерянным. И в этих документах — список людей, которые находились в Косово в девяносто девятом. Среди них — наш бывший коллега.

— Знаю, — коротко ответил Полковник, и я вздрогнул. — Я знаю, кто там был. И знаю, что эти документы существуют. Я думал, их уничтожили ещё тогда.

— Кто?

— Я, — он отложил бумаги и снял очки. Без них его лицо сразу стало старше и жёстче. — Вернее, не я лично, а по моему приказу. Но, как видишь, не всё получилось.

— Почему вы не сказали мне тогда?

— Потому что ты был молод, глуп и верил в справедливость, — он посмотрел на меня в упор. — Ты думал, что если узнаешь правду, то сможешь что-то изменить. А правда была такова, что изменить ничего было нельзя. Только навредить. И я решил тебя не втягивать.

В камине треснуло полено, и искры взметнулись вверх. Я смотрел на Полковника, с которым проработал почти тридцать лет, и понимал, что не знаю о нём, наверное, самого важного.

— Расскажите сейчас, — сказал я тихо. — Всё. Что там произошло на самом деле?

Полковник помолчал, потом налил себе кофе — без корицы, он никогда её не признавал, — и начал говорить. Его голос звучал ровно, как будто он читал отчёт, но интонация выдавала усталость, которую он копил двадцать пять лет.

— В апреле девяносто девятого, когда НАТО начало бомбить Югославию, у нас в Конторе была задача: отслеживать, куда падают бомбы и кто за это отвечает. Неофициально, разумеется. Официально мы только «консультировали». Но на деле в Косово работала наша группа. Твои бывшие коллеги. Они собирали информацию о целях, о потерях, о перемещениях войск. И передавали нам.

— Я знаю, — сказал я. — Я сам правил их сводки.

— Да. Но ты не знаешь, что они делали помимо сводок. — Полковник взял один из ксерокопированных листов. — Вот этот человек, твой ровесник, — назовём его Сергей. Он был старшим группы. Опытный, хладнокровный, умелый. Но у него была одна особенность: он ненавидел албанцев.

— Ненавидел?

— Да. Не просто как противников, а как народ. У него там погибли друзья — ещё в начале девяностых, в Боснии. С тех пор он считал, что все албанцы — террористы или их пособники. Когда начались бомбардировки, он решил, что это его шанс на возмездие.

Я слушал, и внутри меня всё сжималось. Сергей. Я помнил его — высокого, широкоплечего, с вечной усмешкой и глазами, которые никогда не смотрели прямо. Мы вместе стажировались у Меринова, сидели за одним столом в столовой. Он рассказывал анекдоты, и все смеялись. А потом он исчез из моего поля зрения, и я решил, что его просто перевели в другое управление.

— Он начал действовать на свой страх и риск, — продолжал Полковник. — Передавал натовским самолётам ложные координаты — якобы места скопления сербских войск, а на деле — мирные объекты. Албанские деревни, где, по его данным, прятались боевики. Несколько раз его наводки приводили к ударам, после которых гибли люди. Не десятки, но всё же.

— Вы знали? — мой голос прозвучал глухо.

— Узнал не сразу. Когда информация дошла до меня, было уже поздно — несколько эпизодов произошли. Я доложил наверх. Наверху решили его отозвать, но тихо, без скандала. Потому что, если бы это всплыло, пострадала бы репутация всей Конторы. Его вернули в Москву, понизили в звании, отправили на канцелярскую работу. А документы о расследовании приказали уничтожить.

— И вы уничтожили?

— Почти, — Полковник горько усмехнулся. — Одна копия, как теперь выясняется, уцелела. Я не знал, что она где-то хранится. Тот, кто её спрятал, видимо, решил, что правда когда-нибудь пригодится.

— И что теперь?

— Теперь, — он вернул мне документы, — решать тебе.

— Мне? — я поднял брови. — Это ваш грех. Почему я?

— Потому что я стар, — сказал он просто. — И потому что я уже принял своё решение двадцать пять лет назад. Я выбрал молчание. Тогда мне казалось, что это правильный выбор. Теперь — не знаю. Ты спросил утром, мучает ли меня совесть. Да, мучает. Но не настолько, чтобы я начал действовать сейчас. А ты другое дело. Ты ещё можешь.

В комнате повисла пауза. Я смотрел на огонь в камине и думал. Полковник, которого я считал оплотом цинизма, оказался человеком, несущим на себе груз старых грехов. И эти грехи теперь переходили ко мне. Не по праву, а по наследству.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я разберусь.

— Я знал, что ты так ответишь, — Полковник впервые за всё время улыбнулся — устало, но почти тепло. — Ты всегда был дураком. Но порядочным дураком.

Я хотел что-то возразить, но понял, что это почти комплимент, и промолчал. Мы допили кофе, поговорили ещё немного — о погоде, о коте, о том, что Анна теперь стала моей негласной помощницей. Полковник слушал и кивал, и я видел, что он, в сущности, рад. Не тому, что архив всплыл, а тому, что у него есть преемник. Не по должности — по духу.

Уходя, я остановился в дверях и спросил:

— Сергей… он ещё жив?

— Жив, — ответил Полковник. — На пенсии, как и мы. Живёт в Москве, на старом месте. Но я бы не советовал тебе к нему идти.

— Почему?

— Потому что он не раскаивается. Он до сих пор считает, что делал правое дело. И если он узнает, что у тебя есть эти документы… — Полковник не закончил фразу. Я понял без слов.

Я вышел в морозный лес и долго шагал к станции, не оборачиваясь. За спиной оставалась дача с горящим окном, человек, который знал слишком много, и история, которая ждала своего часа. А впереди — Москва, Сергей и решение, которое нужно принять.

Вернувшись домой, я застал Анну за ноутбуком. Она, как всегда, работала.

— Как съездили? — спросила она, поднимая голову.

— Плохо, — честно ответил я. — Но теперь я знаю всё. Или почти всё. Нужно найти одного человека. И я даже знаю, с чего начать.

Я сел за стол и набрал номер Аркадия Барклаева. Кто-кто, а он, со своей дурацкой способностью запоминать ненужные детали и вездесущей наивностью, мог помнить то, что другие предпочли забыть. Трубка долго гудела, потом раздался щелчок, и знакомый жизнерадостный голос, от которого я когда-то мечтал избавиться, а теперь почти обрадовался, прокричал в ухо:

— Алло! Кто это?! О, ты! Неужели соскучился?! Я как раз писал новый репортаж! Про коррупцию в жилищном управлении Бирмингема! Представляешь, они воруют даже лампочки!

— Аркадий, — прервал я его, — мне нужна твоя помощь.

— Моя?! — он, кажется, искренне удивился. — Ну, ты даёшь! После стольких лет! Что случилось?

— Ты был в Косово в девяносто девятом, — сказал я. — И ты там снимал всё подряд. Мне нужно, чтобы ты вспомнил одного человека. Русского. Он был там под видом журналиста.

— Русского? — на том конце повисла пауза. Потом голос Аркадия изменился — стал серьёзнее. — Знаешь, я помню одного. Здоровый такой, с усами. Он всё время крутился возле албанских деревень. Я ещё удивлялся — что ему там делать? Мы пересекались пару раз. Он мне не понравился. Мрачный был. Но я тогда подумал — может, у человека просто характер…

— Аркадий, — сказал я, — ты сейчас где?

— В Лондоне. А что?

— Я тебе пришлю билет. Прилетай в Москву. Дело есть. Серьёзное.

— Серьёзное? — его голос снова зазвенел энтузиазмом. — Ну, наконец-то! А то я уже заскучал! Только давай так — я прилечу, но ты меня покормишь. У тебя там борщ ещё остался?

Я хмыкнул и обещал ему борщ. Потом положил трубку и повернулся к Анне:

— Ну вот. Теперь у нас будет свидетель.

— Свидетель с интеллектом семилетнего ребёнка, — заметила Анна.

— Именно поэтому он идеален, — ответил я. — Никто не заподозрит, что он что-то знает. А он знает. Просто сам не понимает, что знает. Наша задача — помочь ему понять. А потом — найти Сергея. И задать ему один простой вопрос.

— Какой?

— Зачем? Всего лишь «зачем». И по его ответу я пойму, что делать дальше. Потому что правда, которую мы нашли, — это не молоток. Это зеркало. И тому, кто в него посмотрится, может не понравиться отражение.

За окном светало. Кот спрыгнул с подоконника и отправился к миске — видимо, решил, что раз буря пока не началась, можно и подкрепиться. Я последовал его примеру: налил себе свежего кофе и сел писать расшифровку дня. Аркадий прилетит завтра, Сергей всё ещё где-то в Москве, а Полковник остался на своей даче со своим молчанием. А у меня на столе лежит список фамилий, которые отказываются гореть. И я, кажется, начинаю понимать, что значит «оператор реальности». Это тот, кто решает, какая реальность будет завтра. И платит за это свою цену.

Глава 4

Мясник

Расшифровка аудиозаписи канала «Nemo omnia potest scire». Время записи: половина первого ночи, но я не чувствую усталости — только холодную, злую ясность, какая бывает после драки или после исповеди. Сегодня я встретился с человеком, которого искал. С тем самым Сергеем чья фамилия значилась в списке «Балканского мониторинга», а теперь значится в моей памяти как заноза, которую уже не вытащить. Анна спит в соседней комнате — я настоял, чтобы она не ходила со мной. Кот тоже спит, но беспокойно, дёргая ушами, будто ему снятся мои сегодняшние разговоры. А мне не снятся — я их записываю.

Аркадий прилетел вчера. Я встретил его в аэропорту — он вышел из зоны прилёта в своём неизменном пальто, которое, кажется, носил ещё в девяносто девятом, и с рюкзаком, набитым до отказа. «Я взял все старые блокноты!» — сообщил он, сияя, как будто это не блокноты, а по меньшей мере сокровища Грааля. И, честно говоря, для нашего дела эти блокноты были не менее ценны.

Мы поехали ко мне на дачу. По дороге Аркадий без умолку рассказывал о своей жизни в Бирмингеме, о жене, о дочках, о том, как он теперь пишет репортажи для местной газеты и даже получил какую-то премию за расследование о нелегальных свалках. Я слушал вполуха, думая о том, что Аркадий Барклаев, самый бесполезный человек из всех, кого я использовал, стал, пожалуй, единственным, кто прожил жизнь не зря. Он не прятался, не лгал, не заметал следы. Он просто жил, открыто и глупо, и эта глупость оказалась броней, о которую разбивались все попытки реальности его сломать.

Дома я усадил его за стол, и мы начали разбирать его архивы. Аркадий действительно сохранил всё — потрёпанные блокноты, старые диктофонные кассеты, даже мятые билеты на автобус. Его записи были хаотичны, полны орфографических ошибок и восторженных восклицаний на полях вроде «Вот это да!» и «Неужели правда?!», но среди этого хаоса обнаружились удивительные детали. Он помнил людей. Помнил их лица, манеру говорить, даже цвет шнурков. Его память была устроена неправильно, но именно эта неправильность делала её бесценной.