Перевозчик

И находиться с ней мне было чертовски некомфортно. Словно сама атмосфера внутри кабины в один миг стала тягучей и тяжёлой. Как патока. Как будто воздух сгустился, и его нужно было проталкивать в лёгкие с усилием. Я даже дышать стал осторожнее — мелкими глотками, чтобы не набраться этого запаха полной грудью. Музыка, которая всегда меня успокаивала, сейчас казалась чужой и неуместной. Золотистые узоры на стенах потускнели в моих глазах.

В какой-то момент она, словно почувствовав, что я рассматриваю её — как иллюстрацию в книге или как экспонат в музее, — резко повернула голову. Тихо так скрипнула шеей. Я даже услышал этот звук.

— Че уставился?! — рявкнула пассажирка.

Её тон звучал грубо. А голос был подобен скрежету голого металла по стеклу. Я непроизвольно сморщился — чисто рефлекторно, даже не успел подумать, — но тут же взял себя в руки. Кивнул в ответ, сделал немного виноватое лицо, натренировал за десять лет, знаешь, такое универсальное «извините, я не специально», и поспешил отвести взгляд в сторону. К кнопкам. К потолку. Куда угодно, лишь бы не на неё.

У меня было крайне строгое правило. Вбитое в голову с первого дня, как я сел в эту кабину. Железобетонное: «Не говорить с пассажирами».

Как правило, необходимости, как и соблазна, нарушить это правило у меня не было. Поездки короткие. Ну, правда. Я понимаю, если бы я был таксистом и вёз человека из пункта «А» в пункт «Б» в течение часа, а то и больше. Тогда такая необходимость нет-нет, да и возникла бы. А тут… От силы минута — и двери закрываются. К тому же, люди как правило у меня сонные, уставшие, погружённые в свои мысли. Не до разговоров им. И мне, честно говоря, тоже. Я не психотерапевт.

Но эта пассажирка… Она смотрела на меня какое-то время даже после того, как я отвернулся. Словно убеждалась, что я больше не посмею на неё смотреть. Я чувствовал её взгляд боковым зрением. Физически чувствовал. У меня было ощущение, что мы едем целую вечность. Не минуту, не две — а добрых полчаса, наверное. Я даже покосился на табло этажей — цифры менялись медленно, как назло. Обычно они летят, а сейчас ползли как черепахи.

И в кабине становилось жарко.

Не просто душно. Не просто «надо бы форточку открыть». А по-настоящему, липко, невыносимо жарко. Как в бане, когда поддают пару. Вентиляция на потолке гудела на полную мощность, но воздух всё равно стоял плотный и горячий. Я почувствовал, как по спине скатилась первая капля пота. Потом вторая. Потом лоб начал покрываться испариной, и я украдкой вытер его рукавом — быстро, чтобы она не заметила.

Когда мы наконец приехали, я был на взводе. В кабине уже не просто пахло — по-настоящему воняло болотом. Тяжелой, стоялой водой, гниющими корнями и чем-то кислым. Я задержал дыхание, чтобы не закашляться.

Наконец-то.

Двери открылись. Я внутренне выдохнул — сейчас выйдет, сейчас всё закончится. Но пассажирка не торопилась. Она стояла в своём углу, уставившись в одну точку на полу. Пребывала в своих мыслях. Может, вспоминала, зачем сюда ехала. Может, решала, сказать мне что-то ещё или промолчать.

Одной рукой я зажал кнопку открытия дверей — чтобы они не закрылись раньше времени, не дай бог. А другой вежливо, как учили, показал женщине на выход. Жест такой: рука в сторону распахнутых дверей, лёгкий поклон головы. Сервис, блин.

Она посмотрела на мою руку. Потом мне в глаза. Потом снова на руку.

— Пошёл ты! — бросила она.

И, показав мне средний палец напоследок, шагнула в коридор. Не вышла, а вывалилась, как ком грязи из сапога.

Как только она растворилась за дверями, я тут же нажал кнопку закрытия. Створки сомкнулись быстрее обычного. Я — тоже быстрее обычного, наверное, впервые за десять лет — нажал кнопку верхнего этажа. Лифт дёрнулся и пополз наверх, в прохладу, в чистый воздух.

Я достал платочек из нагрудного кармана и принялся промокать лоб. Потом шею. Потом ещё раз лоб. Платочек стал влажным и каким-то липким. Я брезгливо сунул его обратно.

Бывают и такие. Крайне тяжёлые люди.

В такие моменты я рад как никогда, что я не таксист. А то ехал бы с ней, и ехал. Может, полчаса. Может, час. Представляешь? Сидишь с такой в замкнутом пространстве, дышишь болотом, выслушиваешь грубости. Нет уж. Спасибо. Моя кабина — моя крепость, и поездки короткие.

Интересно, она и с друзьями такая же? И с родственниками? Если да, то мне их искренне жалко. Представь семейный ужин: она сидит во главе стола, буравит всех взглядом, а под столом ногой качает. И каждый боится лишнее слово сказать. Жуть.

Так. Надо срочно отвлечься. Переключить вектор. А то эта бабка мне весь настрой сбила.

Продолжу про нас с Пашей.

Свой первый контейнер мы всё-таки получили. Хоть и не без приключений. Помню это волшебное чувство — и наверное запомню его навсегда. Как мы приехали на железнодорожный вокзал. Холодное утро, рельсы блестят, вокруг носильщики с тележками, запах солярки и свежего дерева. Нам указали наш вагон. Огромный, железный, с китайской маркировкой на боку. Мы стояли и смотрели на него как дети на ёлку.

Осмотреть всё на месте было физически невозможно. Товара было столько, что глаза разбегались. Коробки, паллеты, мешки, стянутые скотчем. Китайские иероглифы, цифры, непонятные значки. Мы с Пашей переглянулись и одновременно сказали: «Ого». И заржали, как ненормальные. Потому что поняли — или мы гении, или идиоты. Третьего не дано.

К тому моменту мы уже сняли склад в пригороде. Старый ангар, раньше там овощи хранили. Пахло картошкой и сыростью, но крыша не текла, и замки работали. Чтобы увезти наше добро, нам понадобилось пять «Газелей». Пять! С увеличенным бортом, потому что стулья — они объёмные.

Ближайшие несколько дней мы практически жили на складе. Я притащил раскладушку, Паша — чайник и пачку дешёвых пакетиков. Ели бутерброды, запивали чаем, спали урывками. Нам нужно было собрать по одной единице всего — для живых фотографий. Вытащить из коробок, распаковать, очистить от заводской смазки. Некоторые образцы пришлось мыть тряпкой с мылом, потому что они были в масле.

Паша нашёл старый рекламный баннер у соседей. Те отдавали даром, только забери. Мы разложили его белой стороной вверх, зафиксировали на стене гвоздями — получилась импровизированная фотозона. Не студия, конечно, но лучше, чем грязный бетонный пол. И закатили фотосессию. Я снимал на свой старый «Самсунг», а Паша — на его мыльницу. По сто кадров на каждый стул. С разных ракурсов, при разном освещении, снизу, сверху, сбоку. Потом выбирали лучшие, приближали, обрезали.

Ещё несколько дней я выкладывал объявления. Тщательно описывал преимущества: «экологичные материалы», «современный дизайн», «устойчивость к влаге». Чередовал эти фразы с реальными характеристиками из документов — размеры, вес, нагрузка. Чтобы не обманывать, но и чтобы товар не выглядел скучным. А Паша в это время боролся с мистером Чангом. Точнее, пытался добиться компенсации за брак и недоотправленный товар. Коего оказалось около 5%.

Мы это предусмотрели. Закладывали 10% на брак, простой, потери. Поэтому даже в случае полного отказа оставались в плюсе. Но Паша — упёртый мужик, он решил выбить всё до копейки. Мистер Чанг и тут включился — прислал длинное письмо на ломаном английском, где извинялся, но деньги не вернул. Он предложил использовать их в зачёт следующей партии. Со скидкой 15% на доставку. Что нас, в общем-то, устраивало. Мы не жадные, нам бы стабильность.

Надо сказать, это только кажется легко и быстро — собрать, сфотографировать, пересчитать и выложить объявления. На деле у нас ушла на это почти неделя. И это при том, что мы трудились по десять часов без перерывов и выходных. Ночью я лежал на раскладушке и шепотом молился всем богам, чтобы завтра позвонил хоть кто-нибудь.

Когда всё было сделано, осталось самое трудное — ждать и волноваться.

Благо, ждать пришлось недолго.

В первый же день нам позвонили трое.

Первый — мужчина, который приехал в этот же день за плетёными креслами для дачи. Взял два. Расплатился наличкой, даже не торговался. Второй — девушка, купившая комплект стульев на кухню. Долго мялась, спрашивала про цвет, потом всё-таки решилась. Я сам отвёз ей стулья.

А третий звонок отпечатался в моей памяти дословно. До сих пор помню каждое слово.

Раннее утро. Солнце только вставало, сквозь щели в воротах ангара пробивались жёлтые полосы. Я только приехал на склад, даже чай ещё не вскипятил. Зато телефон зазвонил.

— Алло, — ответил я немного сонным голосом.

— Добрый день! По столам и стульям с кем могу поговорить? — послышался решительный мужской голос. Без лишних слов, без приветствий. Сразу по делу.

— Со мной. Что вам подсказать? — Сон в голосе сняло как рукой. Я даже выпрямился на раскладушке.

— Столы, артикул 1101—2, стулья, артикул 2302—3 — в наличии?

— Да, конечно, — уверенно кивнул я. Вручную задвигал полки с учётом, пытаясь вспомнить, сколько их там. — Конечно.

— Мне нужно двадцать четыре стола и девяносто шесть стульев.

Я замер. Телефон чуть не выпал из руки.

— Эмм… Это шутка? — переспросил я, смутившись. Голос, кажется, сел.

— Нет. В наличии?

Он не шутил. Абсолютно деловой, холодный тон. Я даже представил его с портфелем и в дорогом пиджаке.

— Секунду, — сказал я.

И принялся лихорадочно искать в нашей учётной таблице. Листок ватмана, карандашом на стене приколот. Столы артикул 1101—2 — двадцать пять штук. Стулья артикул 2302—3 — ровно сто. Мы с Пашей намеренно взяли с запасом.

— Есть двадцать пять столов и сто стульев, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если купите все, сделаю скидку пять процентов.

Сказал на шару. Сам до последнего сомневался. Но если он возьмёт всё…

Собеседник молчал несколько секунд. Потом спросил адрес и положил трубку.

Я стоял и смотрел на телефон. Потом позвонил Паше. Потом перезвонил ещё раз, потому что он не поверил. Потом мы оба решили, что это развод. Что никто не приедет. Потому что не бывает таких клиентов. Потому что мы везунчики, но не настолько.

Каково же было моё удивление, когда после обеда к складу подъехала грузовая машина. Не «газель», а настоящий длинномер. А в сопровождении — чёрный внедорожник марки «Jeep». Из внедорожника вышел помощник — стриженный под ноль, в кожанке, с тяжёлым взглядом. Подошёл, спросил про скидку, я кивнул. Он кивнул в ответ.

Оказалось, что местный коммерсант с довольно тёмным прошлым открыл в центре кафе. Двухэтажное, с летней верандой. И наша современная, стильная мебель подошла ему как нельзя кстати. По цвету, по дизайну, по прочности. Он даже говорить со мной не стал — прислал своих ребят. Те загрузили всё за час, отсчитали деньги — полную сумму, без торга, — и уехали.

Благодаря этой единственной продаже мы вышли в ноль по целому контейнеру. Первому. Понимаешь? Один оптовый покупатель — и наши вложения окупились полностью. А вся остальная мебель осталась у нас на складе. Чистая прибыль.

Мы с Пашей тогда вскрыли по бутылке дешёвого шампанского прямо в ангаре. Чокнулись, выпили. Он сказал: «Мы сможем». И я поверил.

А ещё помощник коммерсанта, забирая мебель, пригласил нас на открытие кафе в следующие выходные. «Подходите, я скажу на входе, кто вы», — бросил он, запрыгивая в «Jeep».

Такое предложение мы, конечно же, приняли. Таким людям не отказывают. Никогда не знаешь, когда могут понадобиться новые заказы. Да и вообще, связь с нужными людьми — это важно. Особенно в нашем деле.

Так. Извини. У меня пассажир.

Глава 5. Одиночество

Дверь лифта открылась, и в кабину, вприпрыжку, забежал мальчик. Лет десять, не больше. В ярко-жёлтой футболке с трансформерами и в шортах, из-под которых выглядывали стёртые до крови коленки. Знаешь, такие коленки бывают только у пацанов, которые летом забывают, что такое асфальт. Которые гоняют с утра до ночи, падают, встают, отряхиваются и снова бегут. Потому что во дворе — война, и нельзя подвести своих.

В глазах у него застыли слёзы. Крупные такие, прозрачные, на самом краю. Дрожали. Он, стараясь выглядеть намного мужественнее в моих глазах, смахнул их быстро-быстро — сначала одной рукой, потом другой. Грязными кулачками. Размазал по щекам. Стало только заметнее. Но он сделал вид, что всё в порядке. Мол, я мужчина, я справлюсь. В десять лет они все хотят быть взрослыми. А потом вырастают и мечтают вернуться назад.

Судя по тому, как он подёргивался — мелкая дрожь по плечам, по рукам, даже губы чуть тряслись, — ему было холодно. Или страшно. Или и то и другое вместе. Жёлтая футболка тонкая, насквозь мокрая где-то на спине. Шорты не по погоде. И обувь — сандалии на босу ногу. Сентябрь, наверное. Или уже октябрь. Я такие моменты всегда определял по тому, как люди одеваются. Если ребёнок мёрзнет — значит, мама не рассчитала, или он сам сбежал из дома. Или хуже.

Двери закрылись, и мы начали подниматься.

Я выключил вентиляцию. Нажал кнопку «стоп» на том рычажке, который отвечает за обдув. Чтобы не морозить ребёнка. Потому что вентиляция в моём лифте — мощная, шахтная, тянет холодный воздух. Мне-то ничего, я привык. А он — маленький, замёрзший.

К моему удивлению, запах болотного смрада, который остался после той женщины, развеялся мгновенно. Как только мальчик зашёл — будто ветром сдуло. Сменился на аромат сливочного масла. Тёплый, домашний. От детей всегда пахнет чем-то хорошим. Мороженым, печеньем, молоком. Даже если они грязные и потные — всё равно пахнет домом. Я не знаю, как это объяснить. Может, потому что они ещё не успели накопить в себе ту тяжесть, которую мы, взрослые, таскаем годами.

Мне было жалко ребёнка. Честно. До щемоты в груди. Я даже начал непроизвольно расстёгивать пиджак — чтобы накинуть ему на плечи. Рука уже потянулась к пуговицам. Пальцы расстегнули верхнюю. Вторую. А потом я осознал: я не могу коммуницировать с пассажирами. Тут же остановился. Замер. Взял себя в руки.

Конечно, вы можете назвать меня бессердечным. Скажете: «Что ж ты за человек такой, ребёнок мёрзнет, а ты в сторонке стоишь?» Но поймите меня правильно. Я очень держусь за свою работу. Очень. И у меня есть правила. Они не просто так появились. Каждое — выстраданное, вымученное, через силу. И если я сейчас нарушу одно — пусть даже из добрых побуждений, — то завтра нарушу другое, а послезавтра меня здесь не будет.

Как только маленький пассажир выйдет, я продолжу свой рассказ. И ты поймёшь, почему я такой осторожный. Почему я боюсь потерять эту кабину. Почему я до сих пор здесь, хотя мог бы… Впрочем, не будем забегать вперёд.

В лифте было тепло. Особенно с выключенной вентиляцией, которая обычно втягивала холодный воздух из шахты внутрь. Сейчас воздух стоял мягкий, неподвижный. Мальчик перестал трястись. Сначала плечи перестали дёргаться, потом руки успокоились. И как мне показалось, он даже немного успокоился. Дыхание выровнялось. Слёзы высохли сами собой, остались только грязные разводы на щеках.

Он принялся рассматривать узоры моего кабинета.

Они, как сокровище, манили его. Золотистые линии на бордовом фоне, завитки, вензеля. Для взрослого — просто дорогая отделка. Для ребёнка — магия. Он вытянул руку, подошёл к стене. Медленно, аккуратно, почти благоговейно прикоснулся к ней. Провёл пальцами по узору — от одного края до другого. Потом обернулся и бросил на меня игривый взгляд. С хитринкой такой: «А можно? А ничего не будет?»

Я подмигнул. И едва заметно кивнул головой. Улыбнулся.

Он улыбнулся в ответ. По-настоящему, открыто, беззащитно. В этот момент он снова стал ребёнком — не напуганным зверьком, который пытается казаться храбрым, а обычным мальчишкой, которому любопытно.

Лифт остановился. Двери открылись.

— Бабушка! — радостно прокричал мальчик.

Увидел приятного вида старушку, которая ждала в коридоре у двери. Серое платье, белый платочек, руки сложены на животе. Она улыбалась — тепло, по-родному, как умеют только бабушки.

Мальчик побежал в её объятия. Сандалии зашлёпали по мягкому полу коридора. Успел — добежал, вцепился в её юбку, уткнулся лицом в живот. Она обняла его, погладила по голове, прижала к себе.

Я закрыл двери и поехал вниз.

Спустился на первый этаж. Тот самый, который был моей стартовой точкой. Пассажиров не было. В коридоре пусто, тишина, только лампы гудят едва слышно. Я выдвинул сидушку. Она была настолько идеально встроена в стену, что совершенно незаметна — маленькая, складная, в цвет отделки. Никто из пассажиров никогда её не замечал. И правильно. Не их это дело.

Я сел. Тяжело выдохнул. Погладил гудящие ноги — старые травмы дают о себе знать, если стоять по десять часов подряд. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза на секунду.

Такие редкие моменты тишины давали мне возможность отдохнуть и подумать о своём. Мысленно возвращаясь в прошлое.

Пожалуй, продолжу о себе.

В указанный день мы с Пашей пришли на открытие кафе.

Людей было много. Очень много. Обычные горожане — с детьми, с пакетами, просто гуляющие. Элита — политики, бизнесмены, местные знаменитости. Машины у входа — одни дороже других. Женщины в вечерних платьях, мужчины в костюмах. Я в своём повседневном пиджаке чувствовал себя белой вороной. Паша тоже. Но мы решили: будь что будет.

Фэйс-контроль на входе. Хмурый парень в наушнике и с бейджиком. Узнав, кто мы, он кивнул и отправил нас на второй этаж. Не спросил, не уточнил — просто указал рукой на лестницу. Как мы поняли позже, тот этаж был не для каждого. Только для приглашённых. Только для своих.

Нас усадили за стол. Накрытый белой скатертью, с маленькой свечкой в центре. Подали закуски: нарезки, канапе, что-то горячее в маленьких тарелочках. И коньяк. Настоящий, в широких бокалах. Я тогда ещё не пил коньяк — не умел, не привык. Паша тоже мялся. Но мы сделали по глотку, чтобы не обидеть хозяев.

Очень скоро подоспел тот самый помощник бизнесмена. Который приезжал за мебелью. В чёрном костюме, белой рубашке, с галстуком — непривычно, на прошлой встрече был в кожанке. Он старался выглядеть любезно и вежливо. Но из-за своей натуры — суровый, неулыбчивый, с тяжёлым взглядом — это выглядело неестественно. Как будто медведь пытается танцевать вальс.

— Как вам у нас? — спросил он. Голос такой же — низкий, с хрипотцой.

— Всё хорошо! Спасибо! — кивнул Паша. Слишком быстро, слишком радостно. Я видел, как он нервничает.

— Игорь Андреевич хочет поговорить со старшим.

Помощник указал на столик в дальнем углу. Тот был огорожен невысокой изгородью с живыми растениями. Фикусы, какие-то папоротники — зелень, за которой почти ничего не видно. Как маленький кабинет прямо посреди зала.

Я перевёл взгляд на Пашу. Он — на меня. Не дожидаясь ответа, Паша указал на меня. Ткнул пальцем, мол, вот, он старший.

Я удивился. Честно. Потому что мы всегда были равными. Всегда на равных. Но виду не подал. Кивнул, поправил пиджак и встал. Уже тогда в голове у Паши был какой-то план. Какой — я узнал чуть позже.

Я пошёл к тому самому коммерсанту. Нерешительной походкой, как мне тогда казалось. Словно на эшафот. Но старался держать спину ровно, плечи расправить. Не показывать страх.

Его стол ломился от угощений и алкоголя. Бутылки с золотыми этикетками, тарелки с красной икрой, маленькие пирожные, фрукты. Но за весь наш разговор Игорь Андреевич лишь пару раз отпил вина из тонкого бокала и съел шпажку с маленьким кубиком сыра с голубой плесенью и виноградинкой. Я запомнил эту деталь. Она показалась мне важной. Люди, которые могут себе позволить всё, обычно едят меньше всех.

Непродолжительный разговор оказался крайне продуктивным. Хоть и сомнительным, если честно.

Мы оказались новым, незасвеченным лицом. Это было главное. Игорь Андреевич планировал забрать крупный тендер на строительство большого санатория в пригороде. На две тысячи человек. Деньги там крутились огромные. И ему нужны были люди, которых никто не знает. Которые не засветились на других торгах. Которые не связаны с конкурентами.

Мне дали список. Мебель, шкафы, предметы интерьера. С ценами — конкретными, жёсткими. Цифры, за которые мы должны были продать его юридическому лицу. Даже поверхностно глядя, я понимал — это очень хорошо. Настолько хорошо, что я заподозрил неладное. Но промолчал.

Мы с Пашей отработали как надо. За месяц привезли всё по списку. Ещё за пару недель собрали, наняв десяток мастеров. Работали день и ночь. Не забыли мы и про скидку — сделали ту самую, небольшую, но приятную. За неё получили респект лично от Игоря Андреевича. Он пожал мне руку. Крепко, сухо. И сказал: «Молодец. Я запомню».

В тот день мы окончательно ушли из розницы. Совсем. Закрыли старую точку на рынке, перестали торговать поштучно. Увеличили ассортимент, переключились на опт. Слух о том, что мы работаем с Игорем Андреевичем, стал лучшей рекламой. Лучше любой газеты, любого баннера. Потому что в нашем городе все знали, кто такой Игорь Андреевич. И если он с кем-то работает — значит, с тем можно работать.

Заказы потекли рекой. Государственные — школы, больницы, администрации. Частные — кафе, отели, магазины.

Через два года мы отстроили свой собственный большой склад. Не арендовали, не снимали — именно отстроили. Железобетон, высокие потолки, ровные полы. В штате — три мастера по сборке, два кладовщика и два водителя. Паша начал летать в Китай. Лично. Проводил переговоры с будущими поставщиками, выбирал фабрики, торговался за цену. Я же ни на мгновение не отпускал узды правления на месте. Вникал в каждый вопрос — от закупки скотча до налоговой отчётности. И пытался реализовывать новые идеи.

Среди них — успешная сеть магазинов с детскими товарами.

Мы продавали всё. Памперсы — оптом и в розницу. Кроватки, коляски, автокресла. И, конечно же, игрушки. Игрушки, игрушки и ещё раз игрушки. Мягкие, пластиковые, деревянные, на радиоуправлении, с батарейками и без. Крупных федеральных сетей в нашем городе тогда не было. А цены у нас были на уровне маркетплейсов. С той лишь разницей, что у нас весь товар был в наличии. На полках. Не надо было ждать три дня, не надо было ехать куда-то. Можно было прийти, посмотреть, потрогать, покрутить в руках. И купить.