Мама собирается в командировку

До четверга всё было хорошо, а потом у Наташи возникла проблема. Ещё на прошлой неделе Елена Андреевна поручила ей сделать финансовый баланс за старенькую Лидию Ивановну, которая сидела на больничном. В четверг готовый баланс, подписанный генеральным, факсом ушел в районную администрацию, а исполнителем в нем значилась Лидия Ивановна.

Наташе померещилось, будто на неё обрушилось небо. Обиду из гордости она от всех скрыла, спросила у сотрудницы сигарету и в одиночестве ушла в курилку, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок. Позвонила подруге, утешилась немного. По пути из курилки, как на грех, встретилась в коридоре со своим, как говорили сотрудницы, «персональным водителем».

Запах сигарет Дима учуял моментально.

— Курила?

Наташкин взгляд заметался.

— Да нет… — испуганно соврала она.

Дима фыркнул, развернулся и пошёл прочь. Она подавила острое желание окликнуть его. «Ну что ты будешь делать?! — злился он. — Ладно, сорвалась, трудно бросить, понимаю, но врать-то зачем? Пусть бы лучше курила, чем это враньё!»

Зазвонил сотовый. Дима подумал, что это Наташка, обрадовался, но это была не она.

Наташа добралась до своего рабочего места в некоей прострации. Димина обида неожиданно перекрыла предыдущую неприятность. «Домой пойду, не могу я здесь. Даже отпрашиваться не буду. Пусть хоть прогул ставят, всё равно терять нечего», — решила она.

По пути к остановке она заметила Димин «RVR», проезжавший мимо. Дима был не один: рядом с ним сидела прелестная пассажирка. Наташа встала столбом посреди улицы, не в силах сделать вдох. «Ах, вот оно что, — подумала она. — У него другая. Да что я себе вообразила? Пару раз отвёз домой из жалости, а я понавыдумывала невесть что!» Она зашагала дальше, гордо вскинув голову. «Неужели я всерьёз решила, будто он может в меня влюбиться? Дура, дура белобрысая! У такого мужчины, как он, я только жалость способна вызвать. Потому что я жалкая! И потому что дура долбанутая. Белобрысая, курносая, с глупой рожей. В чёрный цвет покрашусь! В черный, траурный! А завтра меня за прогул уволят, и буду дома сидеть. С голоду помру, чтоб знал, за что жалеть надо! Нет уж, покрашусь в чёрный и стану другой — сильной и независимой, как все брюнетки. Он мне ещё замечания смеет делать — да кто он такой?!»

В магазине она купила краску для волос. Дома развернула инструкцию: волосы ещё не красила ни разу. Попыталась прочесть, но строки прыгали перед глазами, непослушные буквы разбегались и в слова не складывались. Промаявшись над ними битый час и едва разобрав, как готовить краску, Наташа отложила инструкцию, решив обойтись без неё. «Чем дольше, тем лучше», — рассудила она, неловко размазывая краску по волосам. Намотала на голову пакет, сверху полотенце и занялась растопкой печи.

На второй час жжение под чалмой стало невыносимым. Наташа, погружённая в мрачные думы о несчастной своей любви, наконец, заметила это. «Ничего, потерплю. Зато наверняка. Чёрная буду, как рубероид! И никаких белокурых волосиков! Почему же я такая слабая? Почему мне обязательно кто-то нужен, будто я одна не проживу? И не кто-то, а именно Дмитрий Николаевич? Брюнетки, говорят, сильней блондинок. Девчонки вон, собственный бизнес строят, карьеру делают, мужиков ни во что не ставят и ни от кого не зависят. Детей рожают без всяких мужей! Дался мне этот Дима… Он обо мне уже и думать забыл, а мне так плохо, будто по мне слоны топтались».

За окном стемнело. «Хватит, наверное», — подумала Наташа, налила в таз тёплую воду и размотала чалму.

Свои радикально чёрные волосы Наташа оставила в тазу.

Охнув, она бросилась к зеркалу. Оттуда глазами побитой собаки смотрел овальный «котелок» с неряшливыми черными клочьями на макушке. Кожу покрывали серые с прозеленью пятна.

— Мамочка… — простонала несчастная Наташка и попятилась от зеркала.

Она не сразу услышала телефонную мелодию. Убедившись, что звонит Дима, испугалась и обрадовалась. «Чему я радуюсь, дура лысая?! Та, что в машине сидела — с волосами, небось». Вмиг обидевшись, сбросила звонок и отключила телефон.

Долгая ночь, душная, блёклая, растерявшая краски, какой бы горькой ни была, всё же пошла на убыль. Измученная Наташа задремала и благополучно проспала подъём. «Всё равно в таком виде на работу нельзя, — подумала она, подавив первый испуг. — Придётся сначала парик купить. Хоть бы только Дмитрий Николаевич на глаза не попался, я тогда не знаю, что со мной будет. Где бабушкина косынка, блин?» Бабушкины вещи она так и не разобрала, и теперь пришлось внедриться в её комод.

Хотелось курить, но сигареты дома два дня как не водились. «И сигарет заодно куплю», — решила Наташа.

Так она и сделала. Местный супермаркет предлагал целых пять париков, которые Наташа перемерила, брезгливо морщась. Парики неприятно елозили по чувствительной, обожжённой коже. Купив более-менее подходящий (черный!) парик, Наташа пристроила его на голове, купила сигареты и жадно выкурила одну прямо около «сельпо», и, преодолевая дурноту, поплелась на работу, куда ей совсем не хотелось.

У самой конторы её обогнал знакомый «RVR». Наташу словно кипятком окатило.

Дима припарковался и пошёл к дверям управы, но, почувствовав взгляд, обернулся.

— Наташа? — удивился он. — Ты… ты где была?! Ладно, не дозвонился — понимаю, обиделась, а сейчас-то тебя где черти носят? Ни дома её, ни на работе…

Домой к ней, значит, ездил? Наташа насупилась и хотела пройти мимо, но Дима удержал её за локоть. Наташа сердито вырвалась.

— Ну, прости, Наташ… — примирительно сказал Дима.

Она клюнула на «прости» и на мягкий тон. Ни к чему он ей, однако, дорогу перегородил…

— Обижаться не на что, — ответила она и попыталась его обойти.

— Ну-ка, стой, — нахмурился Дима. — Погоди, Наташ. Вчера я был неправ. Я отвернулся от тебя в самый неподходящий момент, хотя вообще-то понял, что у тебя что-то случилось. Я об этом уже тысячу раз пожалел! Но ты вчера мне соврала, вот это совершенно не надо было. Просто не ври больше, не нужно нам это враньё. Хорошо?

Наташа смотрела на него пасмурным взглядом.

— А зачем тебе? — спросила она. — С девушкой своей договаривайся. О чём угодно.

Дима, казалось, не очень-то удивился.

— Нет у меня никакой девушки. Уже наплести с три короба успели?

— Просто видела.

— Может, и видела когда-то. Я же не монах.

— Типа как бы расстались, — съязвила Наташа.

Дима вздохнул:

— Что, где и когда ты видела?

— Вчера. В твоей машине. Всё, хватит.

Наташа таки обошла его и решительно зашагала к управе, а потому не увидела широчайшей Диминой улыбки.

— Так это Алёнка, сестра моя! — крикнул он вдогонку.

Наташа резво обернулась:

— А?

Дима подошел к ней:

— Сестра. Я её с рынка забрал. Она так нагрузилась, будто не пешком была, а на самосвале. Муж у неё в море… Ну, вот… А теперь рассказывай, что у тебя вчера стряслось, да поскорее, пока нас обоих за прогул не выперли.

«Производственные» неурядицы уже не казались Наташе концом света. Она рассказала в двух словах, что произошло.

— Несправедливо, — проникся Дима. — Ты с начальницей не пробовала поговорить на эту тему?

— С Еленой Андреевной? Не-а. Она же начальница, что я ей скажу?

— Ты же временно работаешь, чего тебе бояться?

— А вдруг «на постоянно» оставят? А, ладно…

— Она ж пенсионерка, Лидия Ивановна, за которую ты баланс делала? Боится, поди, как бы её на пенсию не отправили. Подождёшь до шести? Вместе поедем.

И добавил:

— Парик-то незачем. Не от кого тебе прятаться.

Наташа мигом вспомнила о новой неприятности.

— Подожди, Дим, я главное не сказала.

Помявшись, она стянула парик (никакой лжи теперь!), будто в прорубь бросилась:

— Вот такая я, видишь? Всё, разговор окончен?

Дима от изумления издал невнятный возглас, а потом спросил:

— Ты… Ты что? Ты что, я не понял?..

— Покрасилась неудачно.

— Ты же голову себе сожгла! Ох, беда с тобой, горе луковичное…

Наташа вмиг почуяла его жалость, быстренько приладила парик на место и неуверенно улыбнулась.

— Не переживай, — утешающе сказал Дима. — Волосы — не зубы, отрастут. Ты и так славная.

Наташа расцвела и рысью понеслась к себе в отдел.

— Ба, легка на помине, — встретила её очень строгая Елена Андреевна. — Что ещё за новости? На часы смотрела?

— Извините за опоздание, — пробормотала Наташа.

— Та-ак… Повернись ко мне и объясни причину опоздания, а не бормочи себе под нос!

Наташа уже уладила самую животрепещущую неприятность, поэтому, заслышав менторский тон начальницы, осмелела и закусила удила.

— Вы со мной в таком тоне не разговаривайте! Я вам не школьница. Будете меня здесь строить, я… парик сниму!

— По мне — хоть трусы снимай. Объяснительную на стол, хабалка!

Наташа демонстративно стянула парик. Она думала, что все будут смеяться, но сотрудницы вместо этого дружно заахали и запричитали.

— Да, милая, волос нет — и терять нечего, — вставила копейку и начальница, и в голосе ее просквозило искреннее сочувствие.

В отдел заглянул генеральный:

— Что за шум в рабочее время?

Наташа нахлобучила парик задом наперёд и метнулась на своё место. Женщины уткнулись в бумажки, кое-кто давил непрошеный смешок. Генеральный украдкой глянул в зеркало: не над ним ли смеются? Разозлился, рыкнул Елене Андреевне:

— Будьте добры, пройдите ко мне в кабинет!

Начальница с независимым видом прошествовала вслед за генеральным.

Сотрудницы вволю нажалелись, утешили Наташу, получили от неё свежекупленную пачку сигарет, покивали и к возвращению начальницы угомонились.

— Объяснительную всё-таки напиши, надо, — мирно сказала Наташе Елена Андреевна.

Та послушно кивнула.

— И в другой раз в отчёте исполнителем себя укажи, а не Лидию Ивановну, — продолжила начальница. — Я не могу уследить за всеми. Вы ошибаетесь, а я виноватая хожу. Вышло, будто я человека на больничном работать заставила.

Лицо у Наташи вытянулось. А ведь верно: она же сама забыла сменить в балансе фамилию Лидии Ивановны на свою. А грешила на начальницу! Ох, стыдно — за одни только нехорошие мысли о человеке!

После обеда в контору наведалась и сама Лидия Ивановна.

— Надоело болеть, — пожалилась она. — Не простуда, а прямо аллергия на климат! Поработаю до зимы и уйду на пенсию. Пусть молодежь работает.

И многозначительно посмотрела на присмиревшую Наташу.

После работы Дима снова наблюдал, как Наташа дает папашке деньги. «Ходит к ней, как в кассу, — злился он. — И вмешиваться нельзя. А если бы мой отец был таким, что бы я делал? Она вон своего не „посылает“, в отличие от некоторых…».

Ссора с отцом по-прежнему тяготила. Надо идти на мировую, да гордость не позволяла. Скажет отец — явился, когда уже всё вскопано и посажено, а сыну и крыть нечем.

От размышлений отвлекла Наташа, которая уселась на пассажирское сиденье и глянула на Диму хитрющими глазами.

— Всё, неделя отработана? — спросил он.

— Угум!

— А поехали завтра за город? По лесу побродим, черемши наберем, шашлыков нажарим?

— Хоть на край света, — улыбнулась Наташа.

«Отцу-то я всё ж позвоню», — основательно подумал Дима, а вслух сказал:

— А тут и так край света, — и сощурился на «некий космический объект», выплывший к вечеру из серой сплошной пелены.

Русалка Ульяна

У ворот берёза зелена стояла,

Зелена стояла, ветвями махала.

На той на берёзе русалка сидела,

Русалка сидела, рубахи просила:

«Девки, молодухи, дайте мне рубахи!

Хоть худым-худеньку, да белым-беленьку!»

Песня-оберег

Хороша Ульяна, статная, белолицая, глаза — что два озера в ненастье, ресницы пушистые, брови узкие да изогнутые, губы парням на погибель, волосы тёмные, блестящие, сколько гребней Ульянкина мать переломала! Умеет Ульяна прясть и ткать, и рубашки шить, и в поле работать, и хлебы ставить.

Горе Ульяне, горе! Люб ей соседский Николка, да не смотрит он, не любуется девичьей царской статью, шеи лебединой не замечает, а любуется лишь одной Алёной. Росла Алёна вместе с подругами, самой была невзрачной, расцвела в одночасье, похорошела — подлость, подлость-то какая! Смотрит Ульяна на Николку, глазами зовущими поедает, а тот лишь Алёну видит.

Плачет Ульяна злыми слезами, жгучими, плачет и пол в избе ветками берёзовыми устилает: Семик* на дворе нынче. Окна тоже ветками украсила, над дверями веточки повесила.

Мимо окон идут подруженьки, песни поют. Вышла с ними и Ульяна, дома в Семик сидеть негоже. Яйца крашеные с собой прихватила, пирог с капустой да ленты атласные, разноцветные.

Вышли девушки за околицу, заломали в рощице берёзку белую, на лугу поставили, стали лентами обвязывать.

«Берёзонька кудрявая, Кудрявая, моложавая, Под тобою, берёзонька, Всё не мак цветёт, Под тобою, берёзонька, Не огонь горит, Не мак цветёт, Красные девушки В хороводе стоят, Про тебя, берёзонька, Всё песни поют».

Стали девушки венки плести из берёзовых ветвей и цветов полевых. Пела с ними Ульяна, утешалась, венок плела пышный, кудрявый:

«Завили веночки, Завили зелёные На годы добрые, На жито густое, На ячмень колосистый, На гречиху чёрную, На капусту белую».

Пела Ульяна, венок плела, да на Алёну всё поглядывала. Недобро смотрела, ревниво: какой её Николка видит, что Ульяну не замечает? Алёна беленькая, тоненькая, волосы на солнце розовым отсвечивают, вот и светится соперница, словно свечечка церковная. Хоть и тоненькая, а грудь крепка и увесиста, сарафан ладно сидит. Солнце яркое сияет, июньское, всё равно ему, Алёна ли, Ульяна, иная ли девушка. Солнце жаркое, равнодушное. Злится Ульяна, чуть не плачет. Обидно ей, что соперница тоже хороша, есть на что Николке любоваться.

Клали девчата венки друг другу на головы, водили хороводы, песни пели, угощенья ели. Бегом к реке побежали на венках гадать. Бегут, смеются. И Ульяна смеётся, хоть и горько ей.

Река глубока, величава, на песке лодки перевёрнутые, на кольях сети сохнут. Не ходить рыбакам по реке всю русальную неделю! Девушки в воду венки бросают, песни напевают:

«Стану на крутом берегу, Брошу венок на воду, Отойду подале, погляжу: Тонет ли, не тонет ли Венок мой на воде? Мой веночек потонул, Меня милый вспомянул: «О, свет моя ласковая! О, свет моя приветливая!»

Бросила Ульяна венок вместе со всеми. Веночки в воде чуть покачиваются, прочь поплыли, девчата от восторга ахают: быть им замужем! А Ульянин венок ко дну пошёл! Охнула Ульяна, распрямилась, рот ладонью прикрыла. Мимо Алёнкин венок проплыл, словно Николка прямо из рук уплывает. «Потонул мой венок — не бывать мне женой Николки! — думает Ульяна в отчаянье. — А то и вовсе помру!» А Алёнка радуется:

— Ах, подруженьки, к нам на Троицу сваты придут!

— Чьи сваты, от кого? — вопрошают девчата, Алёну окружили, у самих глаза горят.

— За Николку замуж выйду.

— За Николку! Разлучница… — шепчет Ульяна помертвевшими губами, а потом и в голос закричала:

— Разлучница!

— Я? Разлучница?

— Разлучница!

Сбились в стайку девчата, переглядываются, а Ульяна от них пятится. «Умру! Умру! Ну и пусть! Не хочу жить, не хочу, не хочу!» Побежала Ульяна прочь.

Домой, домой! Обняла берёзу, подругу давнюю, что под окнами растёт: берёза, берёзонька, что же мне так плохо? Как быть? Как Николку приворожить? Не молчит берёза, листьями в ответ шелестит, да не внемлет Ульяна, что подруга верная нашептать ей торопится.

Нет ей и дома покою. И матушка, и батюшка, и братья-сёстры меньшие утешают её, да так и не утешили. Удивляются: что случилось с сестрицею, такою доброй и ласковой? Поможет всегда, приласкает, словом добрым утешит, а тут сама не своя.

И сон не идёт, а как пришёл, ещё хуже стало. Снится Ульяне, будто стоят Николка и Алёна по пояс в воде, в руках венок один на двоих, и целуются через венок. А потом венок и вовсе исчез… Проснулась Ульяна в слезах, вскочила с постели: «Ой, душно мне! Не могу жить, умру без Николки! Будет её ласкать, целовать, в глаза смотреть… Не могу!» Побежала из дома.

Луна почти круглая, яркая, не доросший край во тьме чуть светится. Побежала Ульяна к реке, следом пёс Дружок увязался, хозяйку свою охраняет, на кусты рычит. На реке лунная дорожка к ногам проложена. Побежала Ульяна прямо по ней, да не держит её дорожка, серебром рассыпается. Затявкал на берегу пёс, почуял недоброе. Подкосила вода ноги, упала Ульяна, сразу до нитки вымокла, да всё дальше, дальше от берега, с головой под воду окунулась.

— Ах! Ах! — тявкает Дружок, в воду сунулся.

А вода-то злая оказалась, с Ульяной не шутит! Рванулась наверх Ульяна, а её чьи-то пальцы по рукам-ногам гладят-прихватывают, вниз тянут, да шепоток слышен: «Оставайся с нами, Ульяна, тебе хорошо будет!» Устала Ульяна, руки-ноги слабину дали. Огляделась, а вокруг тени светлые мечутся, да слышны смешки девичьи. И всё светлей и светлей становится. И видит Ульяна: вокруг всё девицы молоденькие, одна другой краше, лица приветливые, волосы распущенные плывут свободно. Нагие девицы, бесстыжие. Испугалась Ульяна:

— Русалки!

— Русалки, русалки! — подхватили девицы, сами смеются, и видит Ульяна среди них сельчанку, что несколько лет как пропала, и с соседнего села знакомую, что утопилась, говорят, от любви несчастной.

Горе Ульяне, горе! Хочет она расплакаться, а как заплачешь, если кругом вода? Зазвенели девичьи голоса:

— Не плачут русалки, смеются только!

Принялись они щекотать новенькую. Расхохоталась Ульяна. Всю одежду с неё сорвали, волосы распустили, крестик прибрали незаметно, за бока хватают, за рёбра. Уже и отпустили её, а она всё хохочет, так ей стало хорошо и весело. Не плачут русалки, смеются только! И не слышит Ульяна, как плывёт по-над рекой вой-плач Дружка верного.

— Ведьма, ведьма! — закричали русалки.

Явилась к ним старшая русалка. Космы иссиня-чёрные плавают вокруг головы, на скрюченные пальцы похожие, узкие глаза зеленью вспыхивают, гордый рот в усмешке кривится. Красива и страшна русалка-ведьма! В груди Ульяны захолонуло. Молвит ведьма:

— А, явилась-таки! Ждала я тебя, Ульяна. Даю тебе испытательный срок. Не понравишься мне — испытание назначу. Пройдёшь испытание — останешься с нами на веки вечные.

— А если не пройду? — шепчет Ульяна.

Не услыхала её ведьма, не ответила, уплыла прочь.

Стала Ульяна жить с русалками. Луна круглолица, ночи светлые. Выбираются русалки на поля, пляшут, хохочут. Сухо на полях — дождь наслали, чтобы у людей на столах круглый год стоял хлебушек душистый. А поле сельчанина трудолюбивого да жадного, что на русальной неделе работать вздумал и семью заставил, со смехом вытоптали. Не гнутся ржаные колосья под ножками лёгкими, русалочьими, но видит Ульяна — не уродится рожь, поляжет вся.

Ночью к сельчанке нерадивой в дом забрались. Ульяна удивляется:

— Зачем это?

— Спать ложится, не молится, — отвечают русалки, да всё смеются. Кухню водой заплескали, нарядный сарафан вымочили, пряжу всю из дома выкрали, унесли, потом на ветвях сидели, краденую пряжу разматывали, серебристый смех звенел по роще.

И днём по полям, по рощам гуляли-танцевали, одиноких путников поджидали. Сельчане в одиночку в эти дни не ходили, опасались, что с русалкой повстречаются. Лишь ребёнка русалки встретили, мальчишку-непоседу пятилетнего, что из дома удрал из-под опеки старших. Окружили мальчишку, завертели в хороводе, принялись его щекотать, да и сами хохочут. Мальчишка визжит, захлёбывается, в траву упал. Поняла Ульяна, что не отстанут русалки, защекочут до смерти.

— Ой, сестрицы, не надо! — взмолилась она, но её не слушают, всё хохочут.

Убежала Ульяна от сестёр, в реку бросилась, схоронилась на дне. Тут и русалки закружились, вернулись в реку. «Не успели они мальчишку защекотать! Значит, бросили его, ветреные головы», — решила Ульяна и успокоилась.

Ночью к родному дому пробралась, зайти не решилась, всё в окна заглядывала сквозь щели в ставнях, ничегошеньки впотьмах не разглядела. Тоскливо стало, обняла Ульяна берёзу верную. Замерла берёза, не шелохнулась, пока Ульяна её не отпустила.

Гуляют вечерами влюблённые пары. Увидала Ульяна и Николку с Алёнкой, словно острый нож вонзился в грудь. Держатся молодые за руки, тихие беседы ведут. Рассмеялась Алёнка, побежала от Николки, он за ней. В реку Алёнка бросилась, на любимого водою брызгает. Ульяна под корягой схоронилась, злится, ждёт, когда разлучница ближе подберётся. Дождалась, схватила её за ноги, под воду увлекла, только и успела Алёнка вскрикнуть. Вырывается Алёна, бьётся, сильная, хоть и тоненькая, но Ульяна сильнее, правда ведь за ней! За волосы дерёт разлучницу, тащит её под корягу, рубашку на ней порвала, плечи белые расцарапала.

— Куда ты полезла, глупая? Забыла, что в русальную неделю купаться нельзя?

Примотала она несчастную к коряге за прядь волос, ещё одну прядь примотала. Алёна глаза выпучила, рот разевает, как рыба на берегу. Схватили её сильные руки, из реки тащат, а волосы, к топляку примотанные, не пускают. Ахнула Ульяна: Николка! Мелькнул нож, отсёк волосы. Вытащил Николка свою зазнобушку, понёс к берегу, поникшую, погасшую.

Нет у русалки Ульяны ни досады, ни радости, только ужас грудь разрывает: «Что же я наделала? Чуть душу светлую не погубила! Что же это со мною делается?! Всех жалела, помогала всем…».

Уплыла Ульяна, где поглубже, зарылась в ил, на дне схоронилась. Ночь лежит в тоске, день лежит, уже и вечер. Сёстры-русалки её отыскали, вокруг хороводятся, песни поют.

— К ведьме! К ведьме! Ждёт она тебя, сестрица добрая!

Поплыла Ульяна к ведьме. Та живёт в глубоком омуте, там у неё огонь горит, не простой огонь, колдовской, синий с прозеленью, языки, как угри, извиваются. Стоит на огне котёл. Ведьма на Ульяну своими страшными углями из-под чёрных бровей зыркнула, в котёл гнилых водорослей набросала, заклинания шепчет.

— Пожалела разлучницу? Ребёнка в поле пожалела? Зачем жалеешь? Большое богатство ждёт его. Будет тебе испытание.

В кулаке ведьмы на верёвке крест качается. Да не крест это, а фигурка человека с руками в стороны, голова запрокинута, рот раскрыт. Из водорослей фигурку-амулет ведьма сплела. Опустила она амулет в котёл с варевом пузырящимся, повертела, да Ульяне на шею надела, на шею безвольную, бесчувственную. Дрожит Ульяна, в глаза ведьме смотреть боится.

— Изведи Николку своего, — велит ведьма, — изведи, сгуби. Не пройдёшь испытания — изгоним тебя навеки.

— Куда ж мне тогда? — шепчет Ульяна, но не слышит ведьма, к котлу её подталкивает:

— Смотри, смотри на своего милого.

И других русалок зазывает, что неподалёку крутятся, сестрицу ждут. Сгрудились русалки вокруг котла, варево в нём прояснилось, и видят сестрицы, как по селу ряженые ходят.

— Проводы, проводы! — зашумели русалки, в ладоши захлопали.

Как проводят сельчане русалку, больше сёстрам на землю целый год не выйти.

Шествует по улице «конь» — два парня под парусом, передний шест держит, на него конский череп насажен, не просто череп, а взнузданный, за узду ведёт «коня» Николка, и до чего смешной: в алых шароварах, в валенках, в скоморошьей яркой рубахе, а на голове — вот смех-то! — кичка! Вокруг народ радостный, принаряженный, тут же детишки бегают, кричат, личики сажей перемазаны. «Конь» игогочет, взбрыкивает, девок да баб из-под паруса за юбки хватает. Колокольчик брякает на конской шее.

«На Гряной** неделе Русалки сидели. Проведу русалок Из бору до бору, Русалки чтоб ни лоскотали***, В зиму не кликали, Летом не пужали».

Хохочут русалки, радуются, на гулянье любуются через ведьмин котёл. Ульянкин глаз острый, приметливый, видит она, как поворачивается голова Николкина в сторону избы Алёнкиной. Алёны в толпе нет, хворает она после купания. Ульянина ладонь на сердце легла, а под рукой — амулет из водорослей.