Я рядом. Отец. Когда спасти нельзя, но можно быть рядом

Сейчас я сама оплатила отцу КТ — да, недёшево, но вопрос о деньгах не стоял: к тому времени моя зарплата это позволяла.

Мы вместе зашли в коридор и сели ждать. Вышла медсестра, сказала снять всё металлическое и спросила, есть ли импланты. У папы ничего не было. Он зашёл, а мы с мамой остались.

Ни я, ни мама по натуре не сильно разговорчивые. Может быть, просто нам не о чем много говорить. В основном — коротко и по существу. Просто так мы не болтали. Если были вопросы, проблемы или задачи — обсуждали, решали, планировали. А о чувствах говорить не умели: то ли не чувствовали, то ли не знали как. Мы молча сидели и ждали.

Папа вышел из кабинета и смущённо улыбался. Медсестра, следуя за ним, тоже выглядела странно: в её глазах мелькнула тень печали — и тут же удивление.

— Вы знали, что в тазовой области у пациента осколок иглы?

Мы с мамой недоумённо переглянулись и дружно пожали плечами. Медсестра постаралась дежурно улыбнуться:

— Через час вы сможете забрать результаты и диск.

Мы поехали домой, по дороге вспоминая об этом осколке. Когда-то давно папа рассказывал, что в детстве ему ставили укол и иглу сломали — и она осталась у него внутри. Я тогда не поверила: не могла представить, как можно жить буквально с «шилом» в заднице. Странно, конечно: папа говорил правду, а мы ему не верили.

Результаты КТ нас взволновали: множественные образования в печени, образование головки поджелудочной железы, образование левого надпочечника, асцит.

Онколог из нашего города отправил папу в краевой онкологический центр. Надо было ехать в другой город — большой, суетливый и непонятный. И ехать быстро: тянуть нельзя.

Я замерла, страх сковал меня, я оглядывалась по сторонам в поисках водителя для папы — но кроме меня и мужа никого с машинами не было, к кому можно было бы обратиться. Я испугалась дороги: час езды по трассе и столько же по большому, неизвестному городу. Поделившись с мужем, что папу направляют в краевой центр, я надеялась на его помощь. Муж был во мне уверен. Он невозмутимо сказал:

— Ну конечно, езжайте.

Мне осталось только хлопать глазками, проглотить слёзы страха перед дорогой. Стало обидно, что муж даже не предложил помощь. Мне так хотелось, чтобы он взял всё в свои руки. Я стиснула зубы и процедила: «Ну ладно». Хотя было, конечно, совсем не ладно.

Здесь, в этот момент, началось моё настоящее взросление. Мой первый шаг в крутом подъёме. Я думала, что стала взрослой, когда мне исполнилось восемнадцать: уверенно шагая по жизни и принимая решения самостоятельно, я считала себя рассудительной и умной.

Но на самом деле до этого момента я не сталкивалась лицом к лицу со своими настоящими страхами. Наверное, умела их обходить, избегать, уклоняться. Да, я шла вперёд — но там, куда я шла, не было так страшно. А иногда даже маячили бонусы: научишься водить машину — не придётся стоять на остановках и толкаться в переполненном автобусе.

Сейчас никаких бонусов передо мной не висело. Сойти с дистанции не получилось.

Все дороги привели меня в этот момент, когда ни налево, ни направо, ни вверх, ни вниз нет хода — только вперёд. Туда, где страшно. И даже глаза закрыть нельзя.

***

Мы поехали в краевой онкологический центр. Выезд был в 4:30 — пока трасса свободна. Я знала от своей коллеги, что там живая очередь. Чтобы попасть к онкологу, надо приезжать за два часа и записываться в лист ожидания.

Моя коллега — мой наставник. Потрясающая женщина. Она учила меня тонкостям работы, когда я только туда устроилась. Мне казалось, что я её знаю очень давно. Пару лет назад у неё случилось несчастье: ей поставили диагноз — рак груди, четвёртая стадия. Маленькая, хрупкая шестидесятилетняя женщина, которая курила как паровоз. Вся её жизнь — сплошное преодоление, и вот судьба снова даёт ей испытание. Как будто спрашивает, подкидывая очередную карту с несчастьем: «А вот это ты сможешь преодолеть?»

Да, это было тяжело, больно, было много слёз — но она прошла и это. Операция, химиотерапия, ремиссия — всё это было у меня на глазах. Она делилась с нами переживаниями, страхами, болью и победами. Именно её опыт и сила духа дали мне веру, что и у моего отца всё получится. Мы всё преодолеем. Он мужчина, он сильный. Я в него верила. Других вариантов быть не может. Если у моей наставницы, слабой, больной женщины получилось выкарабкаться, то у моего отца и подавно получиться.

***

Перед первой поездкой я изучила дорогу, запомнила карту, где и куда сворачивать по городу, и, конечно, включила навигатор. Когда хорошо представляешь себе путь, уже не так страшно ехать.

Первый раз я просто отвезла родителей к центру и просидела в машине, пока они стояли в очереди, а потом были на приёме. Врач сказал, что надо пройти обследование в их центре, и дал направление. Предстояло ездить туда чаще и больше.

Я старательно работала водителем для родителей, планировала поездку, договаривалась о времени, отпрашивалась с работы.

В четыре утра я подъезжала к дому родителей — они уже были готовы. В прошлый раз мы ехали втроём, а в этот раз папа стоял один.

— Привет, Наташенька, — сказал он, усаживаясь на переднее сиденье, где обычно сидела мама.

— Привет. А мама где?

— Да что она с нами поедет — место только занимает. Машинка маленькая, а она вон какая. Так машине легче будет, — бодро, с небольшой иронией сказал папа.

Я пожала плечами, и мы поехали. Мама вышла нас проводить, я помахала ей рукой. Отъезжая, я посмотрела в зеркало заднего вида и увидела, как мама крестит нас.

Странно. Я раньше за ней такого не замечала.

Июль, рассвет, трасса, скорость. Как бы мне ни было страшно, но я люблю скорость. С каждой поездкой я чувствовала себя всё увереннее и ехала быстрее. Мир только просыпался, и ехать по пустынной трассе было особым удовольствием — как будто расправляешь крылья. Зелёные поля, пологие холмы вдалеке и розовеющее чистое небо.

Есть там такой участок дороги — крутой подъём в гору, две полосы в каждую сторону. Мы подъезжали к этому участку каждый раз в тот момент, когда солнце только выглядывало из-за горы и заливало всё ослепительным жёлто-розовым светом. Получалось, что мы ехали прямо навстречу солнцу. Это было завораживающе прекрасно.

В этот раз, поднимаясь в гору и ослепнув от солнца, я увидела перед собой грузовик. Подъём был очень крутым, грузовик ехал медленно, а «Матиз» не сильно тянул гору. Поэтому я старалась разогнаться перед подъёмом, насколько это возможно.

Увидев грузовик, я перестроилась на вторую полосу. И тут же услышала сзади нетерпеливый, быстро приближающийся сигнал. Кто-то требовал уступить дорогу, но я не могла: я уже шла на обгон.

Машина сзади, не сбавляя скорости, повернула направо, чтобы объехать меня с правой стороны.

Моё сердце замерло. Я отпустила газ и начала сигналить, понимая, что водитель не видит грузовика из-за солнца. Несмотря на свою скорость, он сумел среагировать., затормозил. Я же сильно испугалась. Волна адреналина от груди сползла в живот и растеклась по ногам. Ноги стали ватными. Я выдохнула.

Папа, сидя рядом, даже не понял, что произошло. Торопыга обогнал нас, как только я уступила ему дорогу, и полетел дальше испытывать судьбу.

Дорога не прощает ошибок. Я это прекрасно понимала — и каждый раз убеждалась в этом, видя очередную аварию. Поэтому мне страшно ездить по трассе, особенно когда не можешь контролировать своё желание и незаметно для себя всё сильнее давишь на газ. Благо, мой «Матизик» подаёт мне сигналы, что я сильно разогналась: тогда его начинает подбрасывать вверх.

Мы приехали за час до открытия и благополучно припарковались. Приехали бы чуть позже — встать было бы уже негде.

Мы с папой прилегли поспать прямо в машине: у нас был час до начала беготни по кабинетам и сдачи анализов. План на сегодня был большой.

***

8:00. Подъём. Сначала нужно сдать кровь на онкомаркеры. Папа натощак, поэтому бежим сдавать кровь. Я спросила, где и когда забрать результат. Мне ответили, что через два часа — на столике в коридоре, там будут лежать результаты.

Пока готовятся результаты, папе надо пройти УЗИ и рентген.

Мы бежим на УЗИ. После УЗИ у меня остался неприятный осадок.

Я ждала в коридоре. Врач вышла ко мне и, пока папа одевался в кабинете, начала задавать вопросы: сколько папа пьёт, какой образ жизни ведёт. Потом объяснила, что у него начинается цирроз печени.

В моём представлении папа не настолько много пьёт, чтобы заработать цирроз. Мне стало не по себе. Я растерялась.

Почему она вообще стала спрашивать это у меня, когда пациент находился рядом? Надо спрашивать у пациента.

Я не понимала, что происходит. Все врачи, медперсонал как-то странно себя вели. Почему-то они старались разговаривать не с обследуемым пациентом, а со мной.

Мне был очень неприятен этот момент. Я догадывалась о причине такого поведения, но в моём представлении мира лучше горькая правда, чем вот это всё. И кому, как не врачу, объяснять пациенту о его состоянии?

Мы побежали на рентген. Это было другое здание, и там было пустынно. Бетонные голые стены настраивали на грустные мысли. Создавалось впечатление, что их в последний раз красили ещё в советские времена. Вдоль стен стояли металлические каталки, как в морге, и пара высоких жёстких кушеток вместо скамеек. Атмосфера была пропитана запахом безнадёжности.

Никого не было.

Я постучалась в кабинет. Высокая и холодная женщина сказала подождать в коридоре.

Как, наверное, тут тяжело работать изо дня в день, всю жизнь, — подумала я.

Через несколько минут она пригласила войти пациента. Я осталась одна.

Происходящее напоминало сцену из фильма ужасов. Мне стало зябко. Я усиленно старалась не думать о плохом.

«Надо просто следовать плану», — говорила я себе и старалась представить себе что-то приятное.

Спустя некоторое время папа вышел из кабинета. Он выглядел несколько усталым, сел рядом со мной. Нам сказали подождать результат.

Мы сидели на твёрдой кушетке. В коридоре был только полу-тусклый дневной свет от окна. Мой взгляд скользнул на папу. Он сидел прямо, с вытянутой спиной. У него всегда была ровная осанка, хищный профиль. Он что-то высматривал прямо перед собой. Мой взгляд скользнул ниже. У него на плече, на длинном кожаном ремне, висела сумка из коричневой кожи. Я смотрела на эту сумку, на его плечо, на то, как она на нём держится.

И в какой-то момент я увидела эту сумку без его плеча.

Знание — что он уже никогда не возьмёт её в руки, потому что его больше нет — молнией пронзило моё сознание и исчезло. Это было, что то нереальное и бесконечно тоскливое.

Нет. Стоп. Вот сумка. Вот плечо. Вот отец. Я проморгалась.

Из кабинета вышла женщина. Она посмотрела на нас, потом вокруг и спросила:

— Вы одни? С вами ещё кто-то есть?

Мы покачали головой.

Она пригласила меня в кабинет. Папа остался в коридоре.

Наверное, мой вид не вызывал доверия, — осенило меня. Мой рост гораздо ниже среднего — «метр с кепкой», шутила я сама над собой. Наверное, это и сбивало врачей с толку. Может, они думали, что я слишком мала. Выглядела я моложе своих лет. Но если подумать — не настолько уж моложе.