Точка отсчета

А тут всего один укус, в ладонь. Ерунда же. Вот только Ленка за двадцать минут от нее сгорела. За какие-то двадцать минут! Никто понять-то ничего не успел. Вернее, когда она упала в обморок, стало ясно – что-то не то происходит, но было уже поздно. Да и куда ее везти? В больницу? А чем они помогут? Тут разве что к кому-то из глав ковенов было впору обращаться или к ворожеям. Да и обратились бы, и цену, ту, что назвали, отдали бы, какой бы большой та не оказалась, но для этого нужно время. А его просто не было. Нисколько.

Причем сначала никто не понял, что к чему, в чем корень случившейся беды, и только вечером тетя Паша напомнила им про летний ритуал и объяснила, что Смерть свои долги никогда никому не прощает.

В ту ночь Морозов впервые на памяти Олега напился в хлам. Он винил в случившемся себя и больше никого, причем, возможно, отчасти небезосновательно. А еще Ровнин с удивлением узнал, что, оказывается, все эти годы Саша Ревину любил, безответно и безропотно, осознавая, что им никогда вместе не быть. И еще то, что с уходом Лены, похоже, начальник отдела никогда уже не будет прежним. Что-то в нем сломалось, причем навсегда.

Нет, жизнь шла дальше, работа работалась, на место Ревиной пришла Галя Махова, миниатюрная, стройная, глазастая и улыбчивая девчонка, только-только выпустившаяся из школы милиции. То есть все было как раньше, но все же слово «почти» в происходящем присутствовало. Морозов после смерти Лены приказом по отделу запретил проведение ритуалов, которые относятся к разряду «темные» и «запретные», причем под страхом увольнения. Как он это себе представлял, не знал никто, поскольку за всю историю отдела из него ни один сотрудник уволен не был, они из него, как правило, вперед ногами выходили, но Олег лично расписался на листке, где слово «увольнение» было выделено жирным шрифтом.

А еще Морозов с той поры начал крепко щемить всех тех, кто промышлял теми самыми темными знаниями, не делая различия между москвичами и гостями столицы. Причем настолько жестко, что Олег в какой-то момент даже собрался с ним на этот счет пообщаться, но вот все руки у него не доходили.

Ну, а после в столицу пожаловал герр магистр Удо фон Рингхальс, и этот разговор волей-неволей пришлось перенести на более позднее время, потому что в данный момент он был не к месту.

– О, Олег! – заметила оперативника Махова – Тебя Мороз искал. Ты бы зашел к нему, а то он сильно недоволен. Нет, так, как вот этот клоун, не орет и ногами не топает, но все же. А еще Баженов у него уже полчаса сидит, не меньше.

– Да? – одернул пиджак Ровнин – Ну, раз недоволен, надо идти. А ты, Сережа, не буянь и кушай сушки. Считай это инициацией. Мы все через подобное прошли.

Глава вторая

– Как есть английский лорд – произнес Баженов, когда Олег зашел в кабинет начальника – Слушай, ты чем дальше, тем меньше похож на оперативника. Вот ты в таком виде как в подвал полезешь? Или в склеп? Извазюкаешься же весь.

– Завидуй тише – посоветовал ему Ровнин, усаживаясь на стул и поддернув брючину, закинул ногу на ногу – Я же не виноват, что на тебе костюмы сидят как на корове седло?

– Ой, сострил, сострил – Славян оттянул ворот своей черной футболки с надписью «Король и Шут» – Мне оно и не надо. Мне и так хорошо. Я то, что я есть.

– Ровно то же самое – Олег достал из кармана пачку «Pall Mall» – Выходит, каждый при своих остался.

– Серьезно – тебе бы с твоими замашками к «фэбсам» податься. Там и костюмы к месту, и это твое умение ни слова в простоте не говорить.

– Позовут – подумаю.

– А еще не звали? Странно. Ты же у нас везде нарасхват.

– Еще чутка, и я подумаю, что ты в самом деле ему завидуешь – без тени шутки в голосе произнес Морозов.

– Ой, еще ты туда же! – поморщился Баженов – Нет, скучно стало в отделе жить, не то, что раньше. Никто юмора не понимает. Ну, кроме Васяна. А так – ни выпить не с кем, ни поржать…

– Кстати! Антонов где?

– За дедушкой Шлюндтом приглядывает, где же еще? Меня сменил. Пост сдал – пост принял, так сказать.

– А ты чего углядел за вчера? Что наш Карл Августович?

– Да ничего – пожал плечами Баженов – Все как всегда – кушает, гуляет… Антикварную лавку в Столешниковом посетил, провел там час, купил какую-то картину.

– А с фон Рингхальсом больше не встречался? – уточнил Александр Анатольевич.

– С позавчера – нет – мотнул головой Славян.

Последние несколько лет Шлюндт в поле зрения отдела не попадал. Нет, забывать про него на Сухаревке не забывали, но причин для того, чтобы «ставить» за ним «ноги» или, более того, за что-то привлечь к ответственности он не давал ни малейшего повода. Мало того – в какой-то момент он вообще на год с гаком из столицы куда-то отбыл, и появился в ней снова только этой зимой.

Но вот только две недели назад в город пожаловал магистр Удо фон Рингхальс, один из самых титулованных европейских чернокнижников, который чуть ли не прямо из аэропорта отправился прямиком на Волхонку, туда, где обитал хитроумный антиквар, и эта новость, разумеется, мигом заставила отдельских встать на дыбы.

Во-первых, визит такого гостя ничего хорошего им не предвещал. Особы такого ранга просто так, без веской основания, сами никуда не ездят, у них достаточно слуг, которых можно гонять туда-сюда с незначительными поручениями. Значит, причина, по которой чернокнижник прибыл в Москву, настолько весома, что он никому, кроме себя самого, доверять не может. Нет, чернокнижники, особенно из старых, вообще далеки от простых человеческих чувств, вроде сентиментальности или благодушия. Но все же у них всегда есть пара приближенных, допущенных в дела. Фон Ригхальс же прибыл в Москву один, без свиты, что наводило на определенные мысли.

Во-вторых, у Морозова и его подчиненных появился шанс прихватить Шлюндта за горло. Ясно, что магистр Удо пожаловал в город не за тем, чтобы посещать выставки концептуалистов, коих в столице за последние годы развелось огромное количество, и не на очередной юбилейный концерт Николая Баскова. Нет, у него есть весьма определенная цель, и она почти наверняка из тех, которые попадают в сферу ответственности отдела. И если антиквар решит помочь своему старому знакомцу (а факт их приятельства не вызывал ни у кого никакого сомнения), то, возможно, получится схомутать обоих на чем-то противозаконном.

Одно плохо – за две недели так и не появилось ни малейшего понимания о том, что именно нужно в Москве наследнику старинной фамилии, которая фигурировала в летописях с тринадцатого века и была в родстве почти со всеми не менее древними тевтонскими родами, такими как фон Книпроде, фон Плауэны и фон Валленроды. Сухопарый высокий старикан с резкими чертами лица бродил по бульварам и переулкам столицы, опираясь на свою черную трость с рукоятью в виде кабаньей морды (именно этот зверь красовался на гербе фон Рингхальсов), с интересом изучал здания и памятники, приговаривая «варварская архитектура», пил кофе на открытых верандах ресторанов и ничем не выдавал себя. Как, собственно, и его приятель, который никак не поменял свой образ жизни. Единственным исключением стали нечастые визиты гостя столицы, но их противозаконными никак назвать было нельзя. Мало ли кто к кому на чай вечерком захаживает и зачем?

И все же что-то назревало, это в отделе не вызывало сомнения ни у кого. Цель у фон Рингхальса есть, и она весьма конкретная. А то, что Морозов и его сотрудники пока ее не выявили, то это их недоработка.

– Теряем время – хлопнул ладонью по столу Александр Анатольевич – Я прямо физически это ощущаю. Еще день-два – и все, упустим мы свой шанс. И Рингхальса этого упустим. Сделает он дело, улетит к себе в Регенсбург – и все, пиши пропало. Там его не достанешь.

– Срать ты хотел на этого Рингхальса – хмыкнул Баженов – И мы с Олежкой тоже. Нам всем Шлюндт нужен.

– Да, он – признал Морозов – И что меняется?

– Просто тогда не наводи тень на плетень. Ладно перед начальством, это понятно. Но здесь-то для чего театр устраивать?

– Мы не знаем, что ему нужно – чуть подался вперед начальник – Очень может быть, что это важнее и магистра Удо, и даже Карла. Нечто такое, чему место у нас в хранилище, а не в свободном обороте. Слава, это чернокнижник, которому полтораста лет, и минимум сотню из них он получил сильно противоестественным путем, через очень грязные сделки с не самыми светлыми существами и людские смерти, мучительные и кровавые. Как думаешь, он к нам, сюда, пожаловал за чем-то мягким и плюшевым? Таким, при виде чего твоя очередная телка скажет: «вау, какая лапа»?

– Саш, вот так не надо – начал заводиться и Баженов – Я так-то в отделе не первый день, и…

– Александр Анатольевич, а дай мне ключи от хранилища – перебил его Ровнин и протянул руку вперед – Не сочти за труд.

– А тебе зачем? – удивился начальник отдела, отмахнувшись от насупившегося Славяна.

– Хочу там перстенек взять, тот, что мы в июне у жены директора рынка изъяли – пояснил Олег – Ну, тот, с проклятием, который раньше подружке Распутина принадлежал.

– А – кивнул Морозов – Понял. Этой… Как ее… Вырубовой.

– В девичестве Танеевой – добавил Ровнин, который в процессе расследования с интересом изучил биографию любимой фрейлины последней русской императрицы.

Что до перстня – история с ним вышла весьма типовая, но при этом разновидность лежащего на нем проклятия была крайне редкая.

Обычное вещное проклятие накрывает любого нового владельца, не делая вообще никаких различий среди людей. Выборочное может доставить неприятности лицам лишь определенного пола, или, реже, возраста. А вот направленное активируется лишь при соблюдении сразу нескольких условий, причем зачастую крайне редких.

Но тут именно так и случилось. Перстень, о котором шла речь, отобрали у Вырубовой в Петропавловской крепости, куда ее отправили после революции, как приспешницу старого режима, особу приближенную к царской фамилии и даже шпионку. Какую и чью – неизвестно, но тем не менее. И вот там-то начальник караула, темпераментный усатый грузин, снял у нее с пальца этот самый перстень, причем сделал это довольно грубо, да еще и добавил что-то вроде: «тебе теперь не надо, а Тамарико рада будет и мне приятно делать станет».

Измученная допросами, побоями и неизвестностью Вырубова противостоять экспрессивному горцу, конечно, не могла, но искренне пожелала, чтобы и он, и его Тамарико в аду горели. Ну, или что-то в этом роде.

Так оно и вышло. Ну, подробности того, что случилось конкретно с подругой предприимчивого начальника караула, скрыли пески времени, а вот Тамаре Зурабовне, жене директора рынка, расположенного на одной из окраин Москвы, мало не показалось. Сработало проклятие. Ей этот перстень подарил муж, Анзор Леванович, причем получил он его, скорее всего, не самым благовидным путем. Может, купил за бесценок, воспользовавшись чьим-то тяжелым положением, может, отнял или в карты выиграл – поди знай. Но факт есть факт, звезды сошлись. Украшение, добытое не добром, попало к грузинке по имени Тамара от мужа-грузина же.

За две недели женщина потеряла сорок килограмм живого веса, чуть не тронулась умом и пыталась прибить мужа. Вот так ее достали сны, в которых являлась изможденная женщина с тросточкой и забинтованными ногами, которая стыдила ее всяко, а после еще и к тому, чтобы мужа убить, начала склонять.

До греха не дошло, вмешались отдельские, случайно проведавшие о этой истории. Они расспросили Тамару Зурабовну, дошедшую к тому моменту до крайней степени отчаяния, что к чему, услышали от нее о том, как Анзорчик ей сказал, что: «эту цацку фрейлина царицы носила, ва! Ее сам Распутин драл», и изъяли перстень, а после отправили его в хранилище, на полку, где уже лежали несколько артефактов, так или иначе связанных с именем великого старца. Не секрет, что он Вырубовой крайне благоволил, и даже жил в ее доме, тем самым, возможно, передав ей часть своей силы. Да, мизерную, но достаточную для того, чтобы в момент ожесточения наложить на предмет долгоиграющее проклятие. Что, собственно, и случилось.

– А тебе он для чего? – продолжил выяснять Морозов.

– Так Славян же Столешников упомянул – пояснил Ровнин – Антикварных лавок там не то, чтобы много, а из тех, что толковые, вообще только одна. Пойду, пообщаюсь со ее владельцами, попробую узнать, что за картину Шлюндт у них прикупил. Вряд ли, конечно, от этого прок будет, скорее всего Карл Августович просто произвел очередное капиталовложение или прикупил нечто для своего обменного фонда, но отработать эту версию надо. Ну, а с пустыми руками не пойдешь. Тамошние хозяева люди очень умные и очень самолюбивые, если к ним заявиться просто так, ничего они не скажут. Или, того хуже, только запутают, просто из вредности. А тут все чисто – перстень старый, с именем, с историей. Пришел про него узнать, что и как.

– Лучше что-то, чем ничего – согласился с ним начальник, достал из сейфа ключи и протянул их подчиненному – Давай.

– Слушай, это ты про говоришь про ту лавку, в которой тогда, в двухтысячных, «бабками» разжился? – оживился Баженов – Да?

– Про нее.

– Так если они этот перстень купить захотят, может, ты им его и того? Нет, серьезно. Ну да, вещичка с проклятием, но таким, что оно раз в век может сработать. Или даже реже. А нам ездить вообще не на чем уже. И перспектив на обновление парка ноль.

– Баженов, ты реально уже задрал – не выдержал Морозов – Какая муха тебя сегодня укусила?

– Бюджетная – вполне серьезно ответил ему Славян – Реально живем – как не живем. Все уже на нормальные машины пересели кроме нас. Я тут в Мещанском ОВД был, у них парк такой, что у меня слюни до колен отвисли. А на той неделе в «спецбат» к «дворянам» заезжал, со знакомым одним перетереть надо было, так там я вообще чуть в обморок не упал. Еще пять лет назад они только что на телегах не ездили, а сейчас там все по такой красоте – мама моя. И только мы системе не как родные, а как двоюродные. Саш, разве это честно? Мы что, меньше других работаем? Или хуже? А головы свои вообще чаще чем кто-то еще подставляем. И все на подсосе сидим.

– Есть правила – выдохнув, чтобы успокоиться, произнес Морозов – И тебе они известны.

– Саш, время стало совсем другое – неожиданно мягко сообщил ему Баженов – Настолько, что правила эти, может, стоит и… Не забыть, конечно. Но отчасти пересмотреть. Что при царях, что при Советах про отдел не забывали. Мы всегда были псами государевыми, неспроста же нас в Ночи «гончими с Сухаревки» называют. Но тогда этих псов кормили. Да, скудно, да, иногда по остаточному принципу, но кормили. А сейчас мы существуем по принципу «не сдохли, и слава Богу». Про нас просто забыли. И если нам что-то перепадает, то только потому, что удача нет-нет, да улыбается. Как тогда, с твоей «волгой», которая вот-вот развалится. Или вон, как Олежке, который с начальством время от времени общается «вась-вась». Бог с ней, с зарплатой, это ладно. Но насколько нас вообще еще хватит? В бытовом смысле, имеется в виду? Машинам кранты, крыша течет, трубы сгнили… Сколько раз они этой зимой рвались? Девять? Десять? Галку чуть кипятком тогда не обварило. Это – нормально?

– Нет – признал Морозов – Ненормально. Но торговать артефактами еще ненормальнее.

– Олег, а ты что молчишь? – глянул на коллегу Баженов – Ты же знаешь, что я прав?

– Что времена изменились – да, прав – подбросил на ладони ключи Ровнин – За триста лет работы отдела таких, пожалуй, что, не было ни разу. Ну, разве что в революционные годы что-то подобное творилось, но их можно в расчет не брать, тогда везде хреново жилось. Но и то, что ты предлагаешь, не вариант.

– Почему?

– Потому что мы не перстень или, там, аграф продадим. Мы свою суть на деньги променяем. А без нее долго мы проработаем? Пусть даже в отремонтированном здании и на хороших машинах?

– Ой, кто бы вел такие разговоры! – усмехнулся Баженов – Моралист. Костюм, что на тебе, сколько стоит? И телефон в кармане у тебя лежит такой, которого в Москве еще даже в продаже нет.

– И? – холодно глянул на него Олег, потушив сигарету в пепельнице.

– И все – Баженов поднялся с кресла – Что хотел – то сказал.

– А я услышал – сделал то же самое Ровнин – Не сомневайся.

Славян вышел из кабинета, не грохнув, правда, дверью, на что он вообще-то был большой мастер.

– Ему бы в отпуск съездить – глянул вслед коллеге Олег – Совсем озверел.

– Да мы все тут, знаешь ли… – потер лоб Морозов – По сути-то он прав. Как там… Живем – как не живем. Знаешь, мне иногда кажется, что… Не знаю даже как сказать-то… Что наше время прошло. Мое, его… Что мы осколки прошлого, понимаешь. Махова, Игумнов, Антонов – они из настоящего. А мы – нет.

– Ну, а я из какого времени? – поинтересовался Олег, снова усаживаясь на стул.

– И ты из настоящего – ответил Саша – Даже, может, больше, чем наш молодняк. Странно – но факт. Вон, Славка все над твоим костюмом смеется, над тем, что ты свою базу данных завел, с досье, с фотографиями… Что ты на меня смотришь? Думал, я не знаю? Знаю. Мне Аникушка когда еще про это рассказал. Ну, а я со Баженовым поделился.

– Так это тоже нарушение уложений – заметил Ровнин – Есть ведь неписаное правило. Чего же не пресек?

– Не пресек и не пресек – усмехнулся начальник отдела – Не счел это за нарушение. Так что ты из сегодня. А мы – из вчера. Я – потому что вместо того, чтобы гибкость и податливость в общении с руководством проявлять, молчать предпочитаю. Баженов, потому что пускает в ход методы, которые тогда были необходимы, а теперь могут его на скамью подсудимых привести. Только за этот год пять раз его отмазывать пришлось. А он только-только за середину перевалил.

– Ну, насчет гибкости все относительно…

– Да прекрати ты, Олег – поморщился Александр Анатольевич – Нет тут ничего относительного, все просто и понятно. Нужны показатели, графики и планы, из которых следует, что кривая преступности пошла вниз. Ну, график мне Галка нарисует в ее «Экселе», а показатели я где возьму? Напишу, что мы уничтожили группу вурдалаков из Набережных Челнов, задержали нелегального артефактора и нейтрализовали полуденницу в торговом центре?

– Ну, такое, конечно, писать не стоит.

– А больше нечего. Вот и получается, что мы пожизненно отстающие, потому и на раздаче последние. Мы вообще позор местного УВД, мне так недавно и сказали. Ничего не раскрываем, ничего в суд не передаем, нас вообще будто нет.

– А? – палец Ровнина показал на потолок, который в последний раз белили накануне московской Олимпиады.

– А им по барабану – развел руки в стороны его начальник – За последние два года трижды общался и понял – мы нужны только нам и более никому.

– Прискорбно.

– Не то слово. Не поверишь, когда мне подполковника присвоили, то возникло дикое желание попросить, чтобы вместо новой звезды нам ксерокс и коробку бумаги выписали. Или две. От нее проку ноль, мне что звание, что выслуга лет как шла, так и ехала, на пенсию все одно не выйду, потому что помру раньше, а от ксерокса толку сильно много.

– Ну, ты уж совсем-то не перегибай – попросил друга Олег – Как по мне, тебе новое звание здорово задержали.

– Да и ладно – вздохнул начальник отдела и потянулся за сигаретой – Или вот по теме, которую Славян поднял. Не поверишь, его отбриваю, а у самого в голове мысль вертится насчет коробки, что на пятом стеллаже стоит.

– А что там? – заинтересовался Олег.

– Склад – пояснил Морозов – Как в девяностых бог весть что началось, Францев в нее начал складывать вещички, которые навредить никому не могут и в музей не сдашь, потому что утащат или продадут. Они же, по сути, ничьи, по бумагам не проходят. А если и проходят, то пофигу. Ты же помнишь, как тогда все происходило?

– Помню.

– Ясно, что не везде так было, но Аркадий Николаевич, после того как пару раз напоролся на то, что его обманули, никому уже не верил. Ну вот и валяется с тех пор в той коробке кое-какой антиквариат. Геммы, пяток перстней, серьги, медальоны, разная другая мелочевка. Так вот – я Баженову высказываю, а сам думаю, что те же геммы у тебя антиквары, к которым ты собрался, наверняка с дорогой душой купят. Восемнадцатый век ведь, работа Эгера.

– А это кто? – мигом осведомился Ровнин.

– Немецкий мастер времен Екатерины Второй, один из самых серьезных мастеров того времени – пояснил Морозов – Что ты глазами хлопаешь? Мне про него Францев рассказывал, он тогда про эти геммы справки навел и со мной информацией поделился. И геммы эти, может, из личной коллекции императрицы, она до них большой охотницей была. Так вот если их продать, мы и машины купим, и ксерокс новый, и крышу отремонтируем. И, главное, вроде все же правильно. Предметы чистые, хозяева их давно мертвы, мы ничего не нарушаем… А все равно – не могу. Это как себя предать. Да хрен с ним, себя, это еще ладно. Это как всех, кто до меня тут службу нес, за пять копеек сдать. Тогда, в девяносто четвертом, еще хуже все обстояло, иной раз жратву было не на что купить, а Аркадий Николаевич этого делать не стал, хотя и мог.

– Значит, и нечего на эту тему думать – твердо сказал Олег – И вообще себя поедом есть. Саш, выше головы не прыгнешь, ниже жопы не сядешь. Что ты можешь – то делаешь, а себя ломать… Ну, такое это… До добра не доведет. А что до Баженова – ему всегда чего-то не хватает. Человек он такой. Ты его первый день знаешь, что ли?

– Не первый. Только люди с годами умнеют, а этот, похоже, наоборот, дуреет. Причем чем дальше, тем сильнее.

– Ты про его «романтик»? – лицо Олега расплылось в улыбке – Да ладно тебе. Ну да, разница в возрасте у них, конечно, есть, но не прямо ужас-ужас какая. Ну, и потом – она девчонка сильно умная, такой мозги не запорошишь. Так что если она с ним любовь крутит, то исключительно по доброй воле.

– Тебе легко говорить, а у меня от этой лирики только дополнительная головная боль. И без того мы с медиумами не сильно ладим, а тут еще наш Ромео отметился.

Речь шла про стремительно разворачивающийся роман Баженова и Аглаи, доброй и милой девушки, которая приходилась дочерью Анне Алексеевне Рощиной, одному из трех обитающих в Москве истинных медиумов. Истинному – то есть не тому, который по телевизору руками водит, перемежая сие действо воплями вроде «зрю», а настоящему, способному видеть прошлое и даже будущее.

Аглая из сначала неуклюжего подростка, а после привлекательной барышни, к восемнадцати годам превратилась в ослепительную красавицу из числа тех, про которых говорят «глаз не отвести». Впрочем, помимо этого она еще и в профессиональном плане подавала огромные надежды, по крайней мере ее мама была уверена, что со временем талант дочери превзойдет ее собственный.

И все бы ничего, но Баженов, который на Аглаю глаз положил с давних времен после того, как та миновала совершеннолетие, принялся за ней ухаживать. Причем не в своей привычной манере, той, которая укладывалась в формулу «ну чего, пивка и ко мне», а красиво, с цветами, походами в кино и прогулками по Москве. Сначала Олег все это серьезно не воспринимал, разумеется, но после того, как Славян начал менять футболки каждый день, а не носить их неделями и верной «косухе» предпочел весьма приличную куртку, всерьез проникся ситуацией, поверив, что старый друг, похоже, всерьез влюбился.

Да все бы и ничего, хорошо людям друг с другом – и славно. Но тут в дело вмешалась мама Аглаи, которой не очень понравилось, что ее дочь всерьез увлеклась Баженовым. Привязанность ее дочери к Славяну, та, что когда-то ей воспринималась как юношеская блажь, сейчас начала принимать вполне реальную форму, ведущую к весьма неприятным последствиям. И дело тут было даже не в возрастной разнице, в мире Ночи это вообще величина относительная. Все знали историю о том, как вурдалак Аристарх, который Ивана Грозного помнил, в девятнадцатом веке с одной юной ведьмой амуры крутил, причем с его стороны все было вполне серьезно. С ее, правда, не очень, отчего в результате обескровленный труп юной прелестницы был обнаружен городовыми на берегу Яузы.

Нет, Анну Алексеевну не устраивало то, кем работает избранник ее дочери. Она прекрасна знала, кто такие милиционеры с Сухаревки и чем они занимаются, потому прекрасно осознавала, чем именно эти отношения могут кончится. Добро еще, если смертью Славяна и разбитым сердцем Аглаи, это ладно. Но ведь может быть и хуже, может выйти так, что его через нее захотят прижать.

Да и финансово потенциальный зять был, мягко говоря, не сильно обеспечен, не говоря уж о том, что у него отсутствует личная жилплощадь.

И вот какой матери такое счастье надо?

Отношения с Анной Алексеевной стремительно ухудшались, а, с учетом того, что два других медиума отдельских на нюх не переносили, Морозов и компания в ближайшем времени могли потерять один из своих рабочих инструментов. Да, не самый важный и эффективный, но все же? Опять же, по городу могли поползти неприятные слухи, а они никому никогда не нужны.