Бокал шампанского

Нарастал рёв моторов. Целая эскадрилья вертолётов разных конструкций летела со всех сторон. Они опускались, из них выходили люди, выгружали оборудование, выезжала техника. Начиналась жуткая суетня: рёв двигателей, лязг гусениц, включались прожектора.

Герман, прихрамывая, ходил среди суетившихся людей. Раны болели, в голове шумело, его жутко мучала жажда.

- У вас воды нет? - обращался он к ним.

Но рабочим было не до него. Никто не обращал внимания на грязного оборванца.

Прилетели журналисты. Оператор засуетился, выбирая ракурс.

- Герман! Мы Вас поздравляем, - затараторила Алина, каков объём Вашего состояния?

- Я не знаю, Чингис-Хан что-то говорил про Луну.

— Вот дорогие телезрители, ещё час назад, этот человек чуть не погиб, а теперь он может позволить себе купить Луну. Вот она настоящая марсианская удача!

И вот прилетел ещё один небольшой вертолёт, празднично-белый и из него вышли два человека в белоснежных костюмах, они вынесли раскладной стол и накрыли его белой скатертью.

Герман подошёл к ним.

- А у вас воды нет?

- Вы Герман?

- Да.

- Воды нет, но мы привезли Вам нечто большее – Ваш бокал шампанского «Победа»! и с этими словами они вынесли из вертолёта огромный, трёхлитровый, хрустальный сосуд с шампанским. Один из официантов, галантным жестом всыпал в бокал горсть кубиков льда.

- Ваш бокал шампанского!

— Это мне?

- Вам! Вы Герман?

Герман взял сосуд за две ручки по бокам и потрескавшимися губами, сделал несколько жадных глотков. Измученному организму шампанское моментально дало опьянение.

- Спасибо за шампанское, а просто воды у вас нет?

- Мы должны Вам сказать, что к бокалу «Победа» идёт десять ящиков лучшего шампанского провинции Бордо. Десять ящиков! Вам хватит его надолго.

Сергей обернулся к рабочим, монтирующим технику.

- Бродяги! Давайте выпьем! Я угощаю!

Бэтмен.

Солнечный, тёплый денёк. Небо над лётным полем было ясным, синим и бездонным, как зализанная до блеска собачья миска. Воздух дрожал от гула моторов, но сквозь этот технический рокот пробивалась бодрая маршевая музыка из динамиков. На флагштоках трепетали на ветру яркие флаги — государственный, военно-воздушных сил, аэроклубов. Дети, сидя на плечах у отцов, лизали быстро тающее ванильное мороженое, оставляя липкие следы на подбородках и майках. Шумела многотысячная толпа — весёлый, праздный гул голосов, смеха, восторженных возгласов. Воздух был пропитан запахом жареных сосисок, бензина и нагретой травы. Над всем этим висело праздничное настроение — легкомысленное, восторженное, как и должно быть на авиашоу. Ведь это же всегда праздник, цирк в небесах.

Самолеты взлетали и садились в чётком, отрепетированном балете. Рев поршневых двигателей «кукурузников» смешивался с воющим напором спортивных «Соколов», а сквозь эту какофонию мощь пробивался ровный, профессиональный голос комментатора: «...а сейчас вы видите групповой пилотаж на Як-52... Петля Нестерова... бочка...» В небе пилоты выписывали завитушки инверсионных следов, демонстрируя свою удаль и полное слияние с машиной. Толпа ахала, когда крылья самолётов почти касались друг друга, и взрывалась аплодисментами после особенно сложной фигуры.

Но авиашоу — это не только праздник для глаз и ушей. Это ещё и серьёзная работа. Пока спортсмены купались в лучах славы, на земле, в тени ангаров и крыльев, в поте лица трудилась техническая служба. Люди в одинаковых желтых комбинезонах, похожие на неуклюжих пчел, сновали между самолётами. Они проверяли стыки, доливали топливо, крутили гаечные ключи и говорили по рациям сжатым, деловым языком. Их праздник заключался в том, чтобы праздник у других не сорвался.

Мероприятие неумолимо катилось к финалу. Звёздами завершения стали парашютисты. Самолёт, похожий на трудягу-муравья, набирал высоту, из него, как горох из стручка, сыпались цветные точки. В свободном падении они строили в небе живые звёзды и кольца, а затем, с легким шуршанием, над головами зрителей раскрывались купола — алые, синие, зелёные. Спортсмены приземлялись точно в круг, улыбались, махали рукой и шли укладывать парашюты для следующего прыжка. А их техники, такие же желтые и сосредоточенные, уже ждали их, помогая собирать шелк и стропы в аккуратные рюкзаки, проверяя каждую застёжку.

Наконец, в эфире прозвучало: «...и завершает нашу программу группа с показательным выступлением по спасению человека с нераскрывшимся парашютом!» Это был кульминационный, слегка щекочущий нервы номер. Последняя партия парашютистов ушла в синеву.

На земле у старенького, но бодрого Ан-2 техник Кузьмич, человек с лицом, напоминающим высохшую корку лимона, вытер ладонью потный лоб. Его смена, по сути, закончилась. Можно было расслабиться. Пока «Соколы» будут парить в вышине, у него есть свой, личный тайм-аут. Не теряя ни секунды, он семенящей, бывалой походкой заспешил к самому краю летного поля, туда, где за полосой пожухлой травы и одуванчиков ютился неприметный, покосившийся дощатый сарайчик. Его личная штаб-квартира.

Попав внутрь, Кузьмич вздохнул с наслаждением. Здесь пахло старым деревом, машинным маслом и покоем. Он запер за собой дверь на щеколду, отгородившись от рева моторов и праздного гама. Чувствовал себя как дома, лучше, чем дома. Со знанием дела он открыл покрашенную зелёной краской тумбочку, извлёк оттуда заветный, потёртый целлофановый пакет. Наступил его праздник. Из пакета, как священные реликвии, были извлечены: бутылка креплёного портвейна «Агдам», два мятых, но сочных помидора, головка репчатого лука и полбатона серого хлеба. Кузьмич глотнул прямо из горлышка, ощущая знакомый жгучий, сладковатый путь по пищеводу, достал из кармана комбинезона складной нож и с видом заправского шефа начал шинковать помидоры прямо на газету, расстеленную на столике.

А в это время над летным полем, на глазах у замершей в ожидании толпы, разыгралась драма.

Последний номер был самым зрелищным: имитация отчаянного спасения. Из самолёта выбросили «пострадавшего» — манекен в точно таком же желтом комбинезоне, как у техников. За ним, как стрела, ринулся парашютист-спасатель. Его задача — догнать беспомощное тело в падении, схватить его и раскрыть свой парашют на двоих. Всё было отточено на тренировках. Но случилось непредвиденное: сильный, коварный порыв ветра, «верховка», резко отбросил манекен в сторону. Спасатель рванулся за ним, но дистанция не сокращалась. Расчётливая баллистика свободного падения превратилась в хаос. «Спасения» не получилось.

Зрители, разумеется, не знали про подлог. Для них это была не кукла, а живой человек, пилот или техник, которому не раскрылся парашют. Над всем аэродромом, ещё секунду назад гудящим, повисла гробовая, леденящая тишина. Даже дети перестали кричать. Тысячи глаз, полных ужаса, следили, как маленькая желтая фигура, стремительно увеличиваясь, неслась к земле у самого края поля. Не падала, а именно неслась, вертикально словно желтый Бэтмен, решивший совершить суицидальную посадку.

Раздался оглушительный, сухой грохот, от которого вздрогнула земля. Столб пыли и щепок взметнулся в воздух на том месте, где ещё секунду назад стоял сарайчик. Теперь от него осталась груда развороченных досок и висящее в воздухе облако древесной трухи.

Тишину взорвал вой сирены. К месту «трагедии», подпрыгивая на кочках, уже мчалась машина скорой помощи с мигалками. Врачи понимали: при падении с такой высоты шансов нет. Но протокол есть протокол — «хоть мозги отскоблить», как цинично, но точно говорят сами медики.

И вот, когда фельдшер с чемоданчиком уже подбегал к обломкам, доски зашевелились. С грохотом и скрипом их отбросило в сторону. И из-под груды щепок, как загримированный актёр из люка сцены, поднялся Кузьмич.

Он стоял, покачиваясь, весь в ярко-красных брызгах помидорной мякоти и тёмно-бордовых разводах портвейна. На голове у него болталась луковая шелуха. Лицо, искажённое священным гневом и алкогольным возмущением, было багровым.

— Сволочи! — проревел он на всё летное поле, голосом, перекрывающим гул улетающего «кукурузника». — Над ветераном издеваться! Убийцы! Я вам покажу, как по людям стрелять!

Для ошарашенных зрителей и подбежавших спасателей картина была однозначной: помидоры — это вывернутые наизнанку внутренности, портвейн — кровь, а сам Кузьмич — тот самый бедолага, у которого не раскрылся парашют.

Часа два бригада скорой, забыв про Кзьмича, приводила в чувство собственного врача, молодую женщину, которая, увидев это «воскресение», беззвучно ахнула и плавно сползла по колесу «Газели» в глубокий обморок. А Кузьмич, тем временем, отряхиваясь от остатков своего «праздника», продолжал орать, тыча пальцем в сторону руководителей полетов:

— Я у вас больше не работаю! Увольняюсь! Ищите себе другого смертника!

Правда, позже, когда адреналин улёгся, а начальство, извиняясь, вручило ему весьма солидную «моральную компенсацию», Кузьмич, мудро рассудив, решил с аэродрома не уходить. Сидя в новой, ещё пахнущей деревом будке диспетчера и прихлёбывая чай, он размышлял, глядя на просторы поля: «В принципе... могло быть и хуже. Мог ведь и не в сарай, а прямо на трибуну прилететь. Или на генерала. Вот тогда был бы настоящий праздник...»

И он тихонько хмыкнул, смакуя в памяти и сладость портвейна, и кислинку помидора, и неповторимый вкус момента, когда он, весь в «крови» и «внутренностях», встал перед лицом изумлённого мира как грозный и бессмертный бог технической службы.

Военная тайна.

Тишину спящих казарм разорвал вой сирены.

- Тревога! Тревога! Сбор «Курок».

Включился свет, откинулись одеяла, застучали сапоги по дощатому полу и засёк время командир роты.

В одно мгновенье рота, в полной выправке построились на центральном проходе между кроватями. Дежурный по роте, сержант бросился в кабинет командира роты.

- Товарищ командир, рота по тревоге построена, дежурный по роте сержант Надеин!

Капитан третьего ранга Березовский вышел на центр строя и покачиваясь с каблуков на носки, довольным взглядом обвёл строй бравых морпехов. За тем, не спеша, со знанием превосходства над другими подразделениями, подошёл к дневальному.

- Дежурного по части.

- Есть!

- Товарищ полковник, подразделение «В» по тревоге построено!

В трубку прямой связи со штабом, было слышно:

- Молодец! Опередили всех! Ставлю зачёт и подам на поощрение твоей роте.

Все были счастливы!

Но была в этой истории «Военная тайна». А заключалась она в том, что наш писарь, старший матрос Ионин, будучи на кануне в штабе подслушал разговор о планах командования устроить внезапную проверку боевой готовности в войсках. Как самую страшную военную тайну берёг он эту информацию до отбоя. Шепнул на ухо дежурному по роте, а тот остальным сержантам.

- Ребята, в койки ложимся в одежде, только без сапог, одеяло на самый нос, чтоб не засекли.

Всё прошло отлично! Но, как и бывает с «Военной тайной», иногда находится предатель. Так и тут. Был у нас матрос Боненко. Ему очень было обидно, что уже целых полтора года служит, а ещё нет на погонах хоть какой ни будь лычки. Он решил не тянуть и воспользоваться случаем с удачной тревогой. Подкараулил командира части и наперерез к нему. - Так мол и так, разрешите обратиться, мучает совесть честного бойца. Правду знаю!

Что было! Командир роты, после беседы с командиром части, пропал на трое суток, наверно пил. Оставил за себя замполита. Тот за эти трое суток из нас вытряхнул всю душу. С полосы препятствий слезали только перед отбоем. Что бы вся часть видела – обманывать не хорошо. Зарубили отпуска, не дали очередных званий, пролетели с знаками «Отличник ВМФ». А самое смешное, что матросу Боненко лычку то же не дали. Так как он из залётной роты.

Возраст.

Весёлая, но грустная история.

Был славный, яростно-солнечный День военно-морского флота. Солнце стояло в зените, отражаясь в надраенных до зеркального блеска кортиках и золоте погон. Воздух над городом был звенящим и прозрачным, пахнущим речной водой, жареным шашлыком от праздничных мангалов. А в клубе ветеранов флота, в старом, солидном здании с колоннами, похожем на выброшенный на берег дредноут, собрались со всех флотов и океанов. От обветренного боцмана с руками, изрезанными снастями, как карта архипелага, до седого, с орлиным профилем адмирала. Потому что этот праздник – не календарная дата, а магнит. Он притягивает всех, в ком до сих пор гудит штормовая палубная дрожь, кто навсегда запомнил запах солярки, краски и морской соли, кто отдал флоту молодость, здоровье и душу.

В большом зале с портретами Ушакова и Нахимова было очень весело, шумно и по-моряцки тесно. Грохот разговоров, взрывы смеха, звон бокалов. Вспоминали былое не тихой ностальгией, а громко, наперебой, тыча пальцами в грудь: «А помнишь в Севастополе в семьдесят третьем?..», «А на «Варяге» в том походе?..». И, конечно, выпили. Первый тост – за Флот. Второй – за корабли, что стали роднее домов. Третий – за тех, кто остался в океане. А потом понеслось: за Черноморский, за Северный, за Тихоокеанский и, само собой, за родной, штормовой Балтийский. Каждый тост был не просто глотком водки, а погружением на глубину памяти. И всех накрыла волна ностальгии – тёплая, солёная, как вода родного залива. В ней ясно, как в бинокль, виделись лица двадцатилетних юнг, девичьи улыбки на берегу, бесконечная синева горизонта и ощущение, что весь мир у твоих ног, на палубе броненосного крейсера.