Короткометражка. «То ли вымысел, то ли реальность — безнадёжно пытаюсь понять я»

Дмитрий перевел взгляд на окно. За мутным, немытым стеклом, покрытым изнутри налетом копоти от газовой плиты, открывалась совершенно другая картина. С серого неба падал мокрый, перемешанный с сажей снег, моментально превращая разбитый двор в грязное месиво. У заржавевших мусорных баков стояли трое мужчин в заношенных куртках, о чем-то хмуро споря. Чуть дальше, на автобусной остановке, люди по колено в жиже штурмовали очередную забитую маршрутку. Это была дихотомия, которую Монополия возвела в ранг абсолюта. Телевизор нужен был не для того, чтобы скрыть грязь за окном — Система не была настолько глупа. Экран существовал для того, чтобы расколоть человеческую психику. Он внушал рабу: «Мир вокруг суверенен и прекрасен. И если лично ты живешь в нищете и не можешь починить машину — это твоя индивидуальная вина, твоя лень и твоя неспособность соответствовать высоким стандартам». Человек начинал ненавидеть себя, а не тех, кто устанавливал тарифы. Субъект не видит, что другие справляются исключительно за счет колоссального, разрушительного расхода внутренних ресурсов. Он не знает, сколько кредитных транзакций, панических атак, токсичных суррогатов и страха перед обнулением баланса скрыто за этой внешней стабильностью. Окружающие не справляются- они просто быстрее и глубже капитулировали перед Монополией. Они снизили планку своих потребностей до чисто биологического выживания. Человек с более высоким интеллектом или эрудицией не может адаптироваться так же легко. Его внутренний радар сопротивляется нормализации безумия. И именно из-за этого сопротивления ему кажется, что он идет на дно, в то время, как остальные плывут. На самом деле они уже утонули и просто плавно двигаются по течению системы.

Дмитрий выключил телевизор. В наступившей тишине отчетливо послышался глухой, монотонный кашель из коридора.

Мать спала в маленькой комнате. Последние три недели её здоровье стремительно ухудшалось — старая легочная патология, заработанная за тридцать лет дежурств в неотапливаемых подвалах городской больницы, обострилась из-за февральской сырости.

Дмитрий встал, подошел к комоду и открыл ящик, где лежали медицинские выписки. Рядом с ними аккуратным столбиком были сложены квитанции из ведомственной аптеки. Медицина, зажатая в тиски коммерческих регламентов Монополии, давно превратилась в безупречный фармацевтический конвейер. Когда мать еще работала операционной сестрой, она пыталась лечить людей по-настоящему — выбивала для стариков дефицитные антибиотики, оставалась ухаживать за тяжелыми пациентами после смены. За это её и выдавили из системы. Настоящее излечение было экономически убыточным для корпоративных аптек.

Идеальный пациент Монополии должен был находиться в состоянии перманентной, контролируемой болезни. Все современные препараты, на которые Дмитрий тратил треть своего директорского оклада, были спроектированы с иезуитским цинизмом. Они не уничтожали причину недуга. Они лишь временно купировали острый симптом, притупляли боль, но параллельно давали тяжелые побочные эффекты на почки и печень. Человек становился хроническим покупателем. Излечить его до конца значило потерять постоянный источник дохода. Мать всё это понимала, она смотрела на сиропы и таблетки с тихим ужасом бывалого медика, но без них она просто не могла дышать. Система держала её на коротком биологическом поводке.

Дмитрий задвинул ящик комода. Внутренняя Тошнота, ставшая его постоянным фоном, снова зашевелилась в груди, липкая и тяжелая. Он чувствовал себя абсолютно одиноким. В этом мире, выстроенном Проектировщиком, даже понятие семьи было отравлено рыночной логикой. Родственники Дмитрия — дядя, двоюродные братья, жившие в более престижном секторе у центра — практически оборвали с ним связь. В их кругу безусловная любовь считалась пережитком прошлого. Мозги людей были настолько прошиты лозунгами блогеров об «эффективности» и «достижениях», что человеческая ценность измерялась исключительно должностью и маркой автомобиля. Пока Дмитрий был молодым и перспективным, его приглашали на семейные обеды. Но стоило ему застрять на должности директора рядового магазина в нищем спальном районе и пересесть на разваливающийся седан, как он стал для них невидимкой. Для них он был инфантильным неудачником, повторившим путь отца-алкоголика. Его зрелость, его мысли, его внутренняя боль никого не интересовали — уважение внутри семьи нужно было выкупать точно так же, как торговую лицензию. Если ты не принес материальный результат, который можно показать соседям, ты не заслуживаешь даже телефонного звонка.

К семи вечера Дмитрий вернулся в магазин. Торговый зал жил своей обычной предвыходной жизнью. Пятничная толпа, измотанная рабочей неделей, сметала с полок дешевые суррогаты. Очереди к кассам растянулись до середины зала.

Дмитрий стоял у бакалейного ряда, наблюдая за покупателями. В воздухе пахло сыростью, подгнившим луком и дешевым парфюмом со скидочных стоек. Вдоль полок медленно прохаживались мужчины и женщины, чьи глаза блестели странным, лихорадочным блеском. Система, понимая, что экономическое давление и вечная серость панелек могут разорвать общество изнутри, легализовала и вывела на максимум индустрию доступного, агрессивного разврата.