Трудяги моря

Он полагал, что преподобный Жакемин Эроде, вероятно, рано или поздно будет назначен настоятелем Сент-Питер-Порта и заместителем епископа, и что место настоятеля Сент-Сэмпсона станет вакантным. Затем он вспомнил, что на следующий день после Рождества будет двадцать седьмой лунный день, и, следовательно, прилив воды наступит в двадцать одну минуту четвертого, половина отлива — в четверть восьмого, отлив — в тридцать три минуты десятого и половодье — в тридцать девять.- девять минут первого. Он вспомнил, в мельчайших подробностях, костюм горца, продавшего ему волынку; его шляпу с орнаментом в виде чертополоха, его клеймо, его короткую куртку в обтяжку, его филабег, украшенный карманом, и его табакерку, его булавку, украшенную шотландским камнем, его два пояса, его кушак и портупеи, его меч, абордажную саблю, кортик и скене-дху — его нож в чёрных ножнах, с чёрной же рукояткой, украшенной двумя пирамидками из камней, — и голые колени солдата, его носки, гетры и ботинки с пряжками. Эта прекрасно экипированная фигура стала призраком в его воображении, который преследовал его с лихорадочным чувством, когда он погрузился в забытье. Когда он проснулся, было уже совсем светло, и его первой мыслью была Дерюшетта. На следующую ночь он спал более крепко, но ему снова снился шотландский солдат. Во сне он вспомнил, что заседания Верховного суда после Рождества начнутся 21 января. Ему также приснился преподобный Жакмен Эроде. Он подумал о Дерюшетте и, казалось, страшно разозлился на неё. Ему захотелось снова стать ребёнком, чтобы бросать камни в её окна. Затем он подумал, что, если бы он снова был ребёнком, рядом с ним была бы его мать, и он начал рыдать. В то время Жильят собирался провести три месяца в Шоузи или у Мирикье, но не поехал. Он больше не ходил пешком по дороге в Сент-Питер-Порт. Ему показалось странным, что его имя «Жильят» осталось начертанным на земле, и что прохожие останавливались, чтобы прочитать его.

II

С другой стороны, Жильят радовался, что каждый день видит этих храбрецов. По какой-то случайности он постоянно проходил этим путём. Казалось, что его дела всегда приводят его по тропинке, которая проходит под стеной сада Дерюшетты. Однажды утром, прогуливаясь по этой тропинке, он услышал, как торговка, возвращавшаяся с ярмарки, сказала другой: «Месс Летьери любит морскую капусту». Он выкопал в своем саду на Бю-де-ла-Рю яму для морской капусты. Морская капуста — это овощ, который по вкусу напоминает спаржу.

Стена в саду храбрецов была очень низкой, на неё было бы легко взобраться. Мысль о том, чтобы взобраться на неё, показалась ему ужасной. Но ничто не мешало ему слышать, в отличие от любого другого, голоса людей, разговаривающих, когда он проходил мимо, в комнатах или в саду. Он не прислушивался, но слышал их. Один раз он различил голоса двух споривших слуг, Грейс и Дус. Этот звук принадлежал всему дому, и их ссора звучала в его ушах как музыкальная интерлюдия. В другой раз он услышал другой голос, который, как ему показалось, принадлежал Дерюшетте. Он ускорил шаг и вскоре скрылся из виду. Однако слова, произнесённые этим голосом, запечатлелись в его памяти. Он повторял их каждое мгновение. Они были такими: «Не могли бы вы, пожалуйста, дать мне маленькую метлу?»

Постепенно он осмелел. У него теперь хватило смелости оставаться здесь на некоторое время. Однажды случилось так, что Дерюшетта пела за своим пианино, совершенно невидимая снаружи, хотя её окно было открыто. В воздухе витала мелодия «Бонни Данди». Он побледнел, но собрал всё своё мужество, чтобы дослушать песню.

Наступила весна. Однажды Жильяту явилось чудесное видение. Небеса разверзлись, и перед его глазами предстала Дерюшетта, поливавшая салат-латук в своем маленьком садике. Вскоре после этого он решил заняться чем-то большим, чем просто слушать. Он наблюдал за её привычками, за часами, которые она проводила, и ждал, чтобы хоть мельком увидеть её. При всем этом он был очень осторожен, чтобы его не заметили.

Прошёл год; пришло время, когда шпалеры были увиты розами и на них летали бабочки. Мало-помалу он научился часами прятаться за её стеной, неподвижный и молчаливый, никем не замеченный, и затаивал дыхание, когда Дерюшетта входила в сад и выходила из него. Люди постепенно привыкают к яду. Из своего укрытия он часто слышал, как Дерюшетта разговаривает с месс Летьери под густой листвой, в том месте, где стояла садовая скамья. Слова отчётливо доносились до его слуха. Какая перемена произошла с ним! Он даже спустился вниз, чтобы посмотреть и послушать. Увы! в сердце каждого человека есть что-то от шпиона. Там была ещё одна садовая скамейка, видимая ему и более близкая. Дерюшетта иногда сидела там. По цветам, которые, как он заметил, она собирала, он догадался о её вкусе в отношении духов. Её любимым ароматом был вьюнок, затем жимолость, затем жасмин. Роза занимала лишь четвёртое место в списке. Она смотрела на лилии, но не чувствовала их запаха. Жильят представил её в своем воображении, исходя из этого выбора ароматов. С каждым ароматом он ассоциировал некое совершенство. От одной мысли о разговоре с Дерюшеттой у него волосы встали бы дыбом. Бедная старая сборщица старья, чьи странствия время от времени приводили её на узкую дорогу, ведущую под оградой «Храбрецов», иногда замечала усердие Жильята у стены и его привязанность к этому уединённому месту.

Связывала ли она присутствие мужчины перед этой стеной с возможностью присутствия женщины за ней? Ощущала ли она эту смутную, невидимую нить? Была ли она, несмотря на своё дряхлое нищенство, всё ещё достаточно молода, чтобы помнить что-то о прежних счастливых днях? И могла ли она в эту тёмную ночь и зиму своей несчастной жизни всё ещё различать рассвет? Мы этого не знаем, но, по-видимому, однажды, проходя мимо Жильята на его посту, она изобразила на лице что-то вроде улыбки, на что была еще способна, и пробормотала сквозь зубы: «Становится теплее». Жильят услышал эти слова и был поражен ими. «Это согревает», — пробормотал он с ноткой внутреннего недоумения. «Становится теплее». Что имела в виду старуха? Он механически повторял эту фразу весь день, но так и не смог разгадать ее значение.

III

Большую часть того лета он провёл в местечке за оградой сада храбрецов, под углом к стене, наполовину скрытом падубом и плющом и заросшем крапивой, дикой мальвой и крупной белой коровкой, растущей между каменными глыбами. Он смотрел оттуда, погружённый в глубокую задумчивость. Ящерицы постепенно привыкли к его присутствию и грелись на солнышке среди тех же камней. Лето было ясным и полным мечтательной праздности: над головой то появлялись, то исчезали лёгкие облачка. Жильят сидел на траве. Воздух был полон пения птиц. Он прижимал обе руки ко лбу, иногда пытаясь прийти в себя:

«Зачем ей понадобилось писать моё имя на снегу?»

Издалека доносились лёгкие дуновения морского бриза, время от времени резко звучал рог каменотеса, предупреждая прохожих о необходимости укрыться, так как они взрывали какую-то скалу пороховым зарядом. С этого места порт Сент-Сэмпсон был не виден, но он мог различить верхушки мачт над деревьями. Чайки летали далеко-далеко. Жильят слышал, как его мать говорила, что женщины могут любить мужчин; что такое иногда случается. Он помнил это; и говорил про себя:

«Кто знает, может быть, Дерюшетта не любит меня?»

Тогда его охватывала грусть; он говорил: «Она тоже, в свою очередь, думает обо мне. Это хорошо».

Он вспомнил, что Дерюшетта была богата, а он беден, и тогда новая лодка показалась ему отвратительной выдумкой. Он никак не мог вспомнить, какой сегодня день месяца. Он равнодушно смотрел на огромных пчёл с жёлтыми тельцами и короткими крылышками, которые с жужжанием влетали в отверстия в стене.

Однажды вечером Дерюшетта зашла в дом, чтобы лечь спать. Она подошла к окну, чтобы закрыть его. Ночь была тёмная. Внезапно что-то привлекло её внимание, и она прислушалась. Откуда-то из темноты донеслись звуки музыки. Возможно, кто-то на склоне холма, или у подножия башен Вейл-Касла, или, возможно, еще дальше, наигрывал мелодию на каком-то инструменте. Дерюшетта узнала свою любимую мелодию, «Бонни Данди», которую она играла на волынке. Она не придала этому особого значения. С той ночи музыка стала звучать снова, время от времени, в одно и то же время, особенно когда ночи были особенно тёмны. Дерюшетт была не очень довольна всем этим. IV

«Ночная серенада может понравиться прекрасной даме, но трубадур остерегается ее». Неопубликованная комедия

Прошло четыре года. Дерюшетте шел двадцать первый год, а она всё ещё не была замужем. Какой-то писатель сказал, что навязчивая идея — это своего рода буравчик; с каждым годом она становится всё более навязчивой. Мечтать в первый год все равно, что рвать с корнем волосы; на второй год — все равно, что сдирать кожу; на третий — все равно, что ломать кости; а на четвертый — все равно, что удалять сам мозг. Жильят достиг этой четвертой стадии. Он ещё ни разу не сказал Дерюшетте ни слова. Он жил и мечтал рядом с этим восхитительным видением. Вот и всё. Однажды, случайно оказавшись в Сен-Сампсоне, он увидел, как Дерюшетта разговаривает с месс Летьери у дверей «Храбрецов», выходящих на проезжую часть порта. Жильят отважился подойти совсем близко. Ему показалось, что в тот самый момент, когда он проходил мимо, она улыбнулась. В этом не было ничего невозможного.

До Дерюшетты всё ещё время от времени доносились звуки волынки. Месс Летьери тоже слышал эту волынку. Мало-помалу он обратил внимание на настойчивого музыканта под окном Дерюшетты. Нежная мелодия, тем более подозрительная. Ночной кавалер был ему не по вкусу. Он хотел женить Дерюшетту в своё время, когда она захочет или он сам захочет, чисто и просто, без всякой романтики, музыки или чего-либо в этом роде. Раздосадованный этим, он в конце концов решил понаблюдать за Жильяттом, и ему показалось, что он его заметил. Он провёл пальцами по бороде — признак гнева — и проворчал: «О чём это этот парень болтает? Он влюблен в Дерюшетт, это ясно. Вы напрасно тратите время, молодой человек. Любой, кто хочет получить Дерюшетту, должен прийти ко мне, а не слоняться без дела, играя на флейте». Вскоре после этого произошло важное событие, которое давно предвидели. Было объявлено, что преподобный Жакемин Эроде был назначен заместителем епископа Винчестерского, деканом острова и настоятелем порта Святого Петра, и что он покинет Сент-Сэмпсон и переедет в собор Святого Петра сразу же после того, как будет назначен его преемник.

Вскоре прибыл новый настоятель. Это был джентльмен нормандского происхождения, месье Эбенезер Кодрей. О новом ректоре были известны некоторые факты, которые доброжелатели и недоброжелатели истолковывали в противоположном смысле. Было известно, что он был молод и беден, но его молодость была омрачена большим количеством знаний, а бедность — хорошими перспективами. На диалекте, специально придуманном для описания богатства и наследства, смерть обозначается словом «Большие Ожидания». Он был племянником и наследником престарелого и богатого настоятеля монастыря Святого Асафа. После смерти этого старого джентльмена он стал бы богатым человеком. У месье Кодре были знатные родственники. Он почти заслуживал звания «Благородный». Что касается его учения, то люди судили о нём по-разному. Он был англиканцем, но, по выражению епископа Тиллотсона, «распутником», то есть, на самом деле, человеком очень суровым. Он отвергал всякое фарисейство. Он был другом скорее пресвитерии, чем епископата. Он мечтал о Первобытной Церкви тех дней, когда даже Адам имел право выбрать себе Еву, и когда Фрументин, епископ Иерапольский, похитил молодую девушку, чтобы сделать её своей женой, и сказал её родителям: «Такова её воля, и такова моя. Ты больше не её мать, и ты больше не её отец. Я епископ Иерапольский, а это моя жена. Её отец на небесах.»

Если верить распространённому мнению, месье Кодре подчистил текст «Почитай отца твоего и мать твою» и подложил его под другой текст, который, по его мнению, имел более высокое значение:

«Женщина — плоть от плоти мужчины. Она должна оставить своих отца и мать и последовать за своим мужем».

Однако эта тенденция ограничивать родительскую власть и с религиозной точки зрения поддерживать все способы установления супружеских уз характерна для всего протестантизма, особенно в Англии и особенно в Америке.

IV

В этот период дела месса Летьерри были в таком состоянии: — «Дюранда» полностью оправдала все его ожидания. Он расплатился с долгами, исправил свои неудачи, выполнил свои обязательства в Бреме, получил одобрение в Сен-Мало. Он выплатил ипотеку за свой дом в «Бравиз» и оплатил все небольшие местные арендные платежи за недвижимость. Он также продолжал оставаться владельцем крупного производственного капитала. Это была сама «Дюранда». Чистый доход от яхты составлял около тысячи фунтов стерлингов в год, и трафик перевозок становился всё более напряжённым. Строго говоря, Дюранда составляла всё его состояние. Она также была богатством острова. Поскольку перевозка скота была одной из самых прибыльных отраслей островного бизнеса, он был вынужден отказаться от ящиков для багажа и двух лодок, чтобы облегчить погрузку и выгрузку животных. Возможно, это было неосмотрительно. У «Дюранды» была только одна лодка, а именно баркас, и он был превосходен. Со времени ограбления Рантена прошло десять лет. Такое процветание «Дюранды» имело свои слабые стороны. Оно не внушало доверия. Люди расценивали это как риск. Удача Летьерри почиталась исключительной. Считалось, что он добился успеха благодаря удачной поспешности. Кто-то на острове Уайт, кто подражал ему, не преуспел. Предприятие разорило акционеров. Двигатели, по сути, были плохо сконструированы. Но люди отрицательно качали головами. Инновациям всегда приходится сталкиваться с трудностями, поскольку мало кто желает им успеха. Малейший неверный шаг ставит их под угрозу. Сообщалось, что один из коммерческих оракулов Нормандских островов, некий банкир из Парижа по имени Жож, получив консультацию по поводу спекуляций на пароходах, отвернулся со словами: «Вы предлагаете мне инвестиции? Именно, инвестиции в дым и туман». С другой стороны, владельцам парусных судов не составило труда найти капиталистов, которые согласились бы принять участие в предприятии. Капитал, по сути, был категорически за паруса и столь же категорически против котлов и гребных колёс. На Гернси «Дюранда» действительно была фактом, но использование пара еще не стало устоявшимся принципом. Таков фанатичный дух консерватизма, противостоящего прогрессу. О Летьерри говорили: «Все это очень хорошо, но он не смог бы сделать это во второй раз». Его пример не только не воодушевлял, но и внушал робость. Никто бы не осмелился рискнуть еще раз. А многие были убеждены, что без потворства дьявольских сил судовладелец Летьерри давно уже лишиился своего судна и был бы обанкрочен.

V

Равноденственные штормы в проливе начинаются рано. Море там узкое, стеснённое высокими берегами и ветры легко приводят его в волнение. С февраля начинаются западные штормы, и тогда волны с невиданной силой накатывают со всех сторон. Судоходство становится делом нелёгким и опасным. Люди на побережье смотрят на сигнальный столб и начинают следить за судами, терпящими бедствие. Тогда море становится похожим на головореза, подстерегающего свою жертву в засаде. Невидимая труба подает сигнал о войне со стихиями, из-за горизонта доносятся яростные раскаты ветра, похожие, вероятно, на голос самого дьявола, и вскоре бешеными порывами начинает дуть свирепый ветер. Тёмная ночь свистит и завывает. В глубине облаков чёрная буря надувает щёки, и начинается гроза с мечущимися по небу грядами чугунных туч. Насмешникик давно рисовали эту незабываемую физиономию бури, но их смех, смех тех, кто никогда ничего подобного не испытывал, был неуместен. Ветер — это одна опасность, туманы — другая. Туманы испокон веков наводили ужас на древних мореплавателей. В некоторых туманах во взвешенном состоянии встречаются микроскопические призмы льда, которым Мариотт приписывает гало, псевдосолнца и параселены. Грозовые туманы имеют сложный состав и характер; различные газы с неодинаковым удельным весом соединяются с водяными парами и располагаются слой за слоем в таком порядке, который разделяет плотный туман на зоны. Ниже находится йод; выше йода — сера; выше серы — бром; выше брома — фосфор. Это, в определенной степени, с учетом электрического и магнитного напряжения, объясняет некоторые явления, такие как огонь Святого Эльма, потрясавший Колумба и Магеллана, летающие звёзды, движущиеся вокруг кораблей, о которых говорит Сенека; два огня, Кастор и Поллукс, упомянутые Плутархом; римский легион, чьи копья, как показалось Цезарю, загорелись; пик замка Дуино во Фриули, который страж заставил засверкать, прикоснувшись к нему своим копьем; и, возможно, даже те вспышки, идущие из земли, которые древние называли земными молниями сатаны.

На экваторе земной шар, кажется, постоянно окутан чудовищного масштаба туманом. Это явление известно как Облачное Кольцо. Функция Облачного Кольца состоит в том, чтобы смягчать жару тропиков, а функция Гольфстрима — в том, чтобы смягчать холод на полюсе. Под Облачным Кольцом туманы губительны. Это так называемые верховые широты. Именно здесь мореплаватели прошлых веков имели обыкновение бросать своих лошадей в море, чтобы в недобрый час облегчить судно в штормовую погоду и сэкономить пресную воду во время штиля. Колумб сказал: «Nube abaxo ex muerte», — смерть таится в низких облаках. У этрусков, которые имели такое же отношение к метеорологии, какое халдеи имели к астрономии, было два верховных жреца — Верховный Жрец Грома и Верховный Жрец Облаков. «Фульгураторы» наблюдали за молниями, а предсказатели погоды — за туманами. К коллегии жрецов-авгуров обращались сирийцы, финикийцы, пеласги и все первобытные мореплаватели древнего Междуречья.

С тех пор происхождение бурь было отчасти понятои объяснено. Оно тесно связано с образованием туманов и, собственно говоря, является одним и тем же явлением. В океане существуют три области туманов, одна экваториальная и две полярные. Моряки дают им только одно название — «смоляной котел».

На всех широтах, и особенно в проливе Ла-Манш, опаснее всего равноденственные туманы. Они внезапно окутывают море тьмой. Одна из опасностей, связанных с туманами, даже если они не очень плотные, заключается в том, что они мешают морякам различать изменение морского дна по изменению цвета воды. В результате приближение мелководных песков и бурунов становится опасным. Тогда судно направляется к мелководью, не получая никакого предупреждения. Часто из-за тумана судну ничего не остаётся, кроме как лечь на мель или бросить якорь. Из-за туманов происходит не меньше кораблекрушений, чем из-за ветров.

После очень сильного шквалистого навала, последовавшего за одним из таких туманных дней, почтовое судно «Кашемир» благополучно прибыло из Англии. Он вошёл в порт Святого Петра с первыми лучами Солнца, озарившими море, и в тот самый момент, когда пушка замка Корнет возвестила о наступлении дня.

Небо прояснилось: с нетерпением ожидали прибытия шлюпа «Кашемир», который должен был привезти нового настоятеля Сент-Сэмпсона. Вскоре после прибытия шлюпа по городу разнёсся слух, что ночью в море его заметил баркас с командой, потерпевшей кораблекрушение.

VI

В ту самую ночь, когда ветер стих, Жильят вышел в море со своими сетями, не отходя, однако, слишком далеко от берега на своей знаменитой старой голландской лодке. Когда он возвращался с приливом, около двух часов пополудни, ярко светило Солнце, и он прошёл мимо Рога Зверя, чтобы добраться до маленькой бухты Бу-де-ла-Рю. В этот момент ему показалось, что он увидел в проекции сиденья «Гилд-Холм-Ур» тень, которая не была тенью скалы. Он подвёл свое судно поближе и смог разглядеть человека, сидящего на «Золотом холме». Море было уже очень высоко, скала была окружена волнами, и путь к спасению был полностью отрезан. Жильят делал знаки мужчине. Незнакомец оставался неподвижен. Жильят подошел ближе; мужчина спал. Он был одет в чёрное.

«Он похож на священника», — подумал Жильят. Подойдя еще ближе, он смог разглядеть лицо молодого человека. Черты лица были ему незнакомы. Скала, к счастью, была остроконечной, там была хорошая глубина. Жильят отошёл, и ему удалось обогнуть скалистую стену. Прилив поднял баркас так высоко, что Жильят, стоя на планшире шлюпа, мог дотянуться до ног матроса. Он поднялся на палубу и вытянул руки. Если бы он упал в тот момент, то вряд ли смог бы подняться на поверхность; волны перекатывались между лодкой и скалой, и гибель была бы неизбежна. Он потянул за ногу спящего человека.

«Хо! Эй, там! Что ты делаешь в этом месте?» Мужчина проснулся и пробормотал:

— Я осматривался“. Теперь он окончательно проснулся и продолжил, — „Я только что прибыл в эти места. Я проделал этот путь ради увеселительной поездки. Я провел ночь на берегу моря: вид, открывающийся отсюда, показался мне прекрасным. Я устал и заснул!

— Еще десять минут, и ты бы утонул!

— Ха! «Прыгай в мою лодку!

Жильят крепко держался за борт ногой, одной рукой ухватился за камень, а другую протянул незнакомцу в чёрном, который быстро вскочил в лодку. Это был прекрасный молодой человек. Жильят взялся за румпель, и через две минуты его лодка вошла в бухту Бю-де-ла-Рю. На молодом человеке были круглая шляпа и белый галстук, а его длинный чёрный сюртук был застёгнут до самого горла. У него были светлые волосы, которые он носил по-мужски. Пр этом у него были несколько женственные черты лица, ясный взгляд и серьёзные манеры. Тем временем лодка коснулась земли. Жильят пропустил трос через причальное кольцо, затем повернулся и увидел молодого человека, протягивающего ему соверен очень белой рукой. Жильят осторожно убрал руку. Наступила пауза. Молодой человек первым нарушил молчание.

— Вы спасли меня от смерти!

— Возможно! — ответил Жильят. Швартовы были закреплены, и они сошли на берег. Незнакомец продолжил:»

— Я обязан вам жизнью, сэр!

— Неважно!

За этим ответом Жильята снова последовала долгая пауза.

— Вы принадлежите к этому приходу?

— Нет! — ответил Жильят.

— Тогда к какому приходу?

Жильят поднял правую руку, указал на небо и сказал:

— Вон к тому!

Молодой человек поклонился и вышел. Пройдя несколько шагов, незнакомец остановился, порылся в кармане, вытащил книгу и, вернувшись к Жильяту, протянул ему.

— Всё же позвольте мне сделать вам подарок!. Жильят взял книгу. Это была Библия. Мгновение спустя Жильят, облокотившись на парапет, следил глазами за молодым человеком, который сворачивал с тропинки, ведущей к Сент-Сэмпсону. Мало — помалу он опустил взгляд, напрочь забыв о незнакомце — он больше не знал, существует ли «Гилд-Холм-Ур». Всё исчезло перед ним в бездонной глубине грёз. Одна бездна поглотила все его мысли. Это была Дерюшетта. Голос, зовущий его, пробудил его от этого сна.

— Эй, Жильят!

Он узнал голос и поднял глаза.

— В чём дело, сьер Ландуа?

На самом деле это был сьер Ландуа, который проезжал по дороге примерно в ста шагах от бульвара Бю-де-ла-Рю в своем фаэтоне, запряжённом маленькой лошадкой. Он остановился, чтобы поприветствовать Жильята, но, похоже, торопился.

— Есть новости, Жильят.

— Где это?

— В «Бравиз».

— Что там?

— Я слишком далеко, чтобы рассказать вам эту историю.

Жильят вздрогнул.

— Мисс Дерюшетт собирается замуж?

— Нет, но ей лучше поискать мужа!»

— Что вы имеете в виду?»

— Поднимитесь в дом, и вы узнаете!

И сьер Ландуа хлестнул свою лошадь.

Книга V

РЕВОЛЬВЕР

I

Сьер Клабен был человеком, который всё время выжидал удобного случая. Он был невысок ростом, а цвет его лица был жёлтым. При этом он обладал силой быка. Жизнь в море не сделала его кожу загорелой; его кожа приобрела землистый оттенок; она была цвета восковой свечи, от которой в его глазах тоже было что-то похожее на ровный свет. Память у него была на редкость цепкая. Все знали что увидев человека один раз, он запоминал его, как нестираемую запись в записной книжке. Его спокойный взгляд овладевал вами. Зрачок его глаза воспринимал изображение лица и сохранял его, как портрет. Лицо могло состариться, но сьер Клабен никогда не забывал его; эту цепкую память было невозможно обмануть. Сьер Клабен был краток в речах, серьёзен в манерах, смел в поступках. Он никогда не позволял себе никаких жестов. Поначалу он всех расположил к себе своей искренностью; многие считали его бесхитростным. У него была морщинка в уголке глаза, удивительно подчеркивающая простодушие. Как мы уже говорили, не существовало более искусного моряка; никто не мог сравниться с ним в том, как он ставил паруса за рифом, держа судно носом к ветру или ставил паруса клаччическим способом. Никогда ещё репутация религиозного и честного человека не была выше, чем у него. Заподозрить его означало бы навлечь подозрения на себя. Он был в близких отношениях с месье Ребюше, менялой из Сен-Мало, который жил на улице Сен-Винсент, по соседству с оружейным магазином; и месье Ребюше часто говорил: «Я бы оставил свою лавку в руках Клабена».