Крылья восприятия. Книга 1. Архитектура безупречности

На этом фоне особенно важным становится то, что у дона Хуана можно назвать текучестью внимания. Здесь требуется ещё одно уточнение. Текучесть внимания — это не мягкость характера, не бытовая адаптивность, не просто ловкость и не романтическая «спонтанность». Это способность не застывать в схеме раньше времени. То есть жить внутри течения ситуации, а не только внутри её последующего описания. Человек с текучестью внимания не ждёт, пока рассудок-диалог всё окончательно опредметит, разложит и разрешит действовать. Он успевает различить изменение ритма, направление опасности, скрытый сдвиг, перемену плотности происходящего, ещё до того, как всё это окончательно будет переведено в готовую формулу.

Именно поэтому образы охотника и жертвы в корпусе Кастанеды нужно читать осторожно. В бытовом русском слухе охотник слишком легко понимается как тот, кто сильнее, хищнее, агрессивнее и действует по заранее заготовленной схеме добычи. Но нерв дона Хуана здесь не в этом. Охотник в глубинном смысле — это не схема нападения, а способность оставаться внутри текучести внимания. Жертва же — не просто слабое существо. Более того, пример оленя показывает, как легко бытовая логика здесь запутывает читателя. Олень как раз может быть существом с огромной точностью живого внимания. Поэтому буквальное прочтение этой пары сбивает с пути. Гораздо точнее сказать так: охотник у дона Хуана — это фигура человека, который не схлопнулся в схему раньше времени и умеет жить внутри текущего внимания.

Это хорошо видно в тех областях жизни, где схема не спасает без живой собранности. Охотник в тайге, альпинист на склоне, человек в аварийной ситуации, хороший водитель в критическую секунду, тот, кто работает в резко меняющейся обстановке, — все они могут пользоваться инструкцией, опытом, тренингом, заранее заготовленными решениями. Но наступает момент, когда известной схемы больше недостаточно. Тогда решает не просто интеллект, а текучесть внимания: способность мгновенно входить в течение самой ситуации. Можно превосходно описать опасность и полностью провалиться в самой опасности. Можно иметь подробнейшую инструкцию и потерять голову в первом реальном смещении обстановки. Поэтому путь внимания в этой книге будет означать не отказ от схемы, а восстановление той глубины, без которой схема превращается в ловушку.

Это различие особенно важно для человека поздней организационной цивилизации. С точки зрения коллективных процедур, логистики, учёта, накопленного опыта и координации схема почти неуязвима. Пока всё идёт в рамках известного, она работает блестяще. Но когда приходит то, что ещё не опредмечено, ещё не описано и ещё не разложено по папкам, человек оказывается беззащитен не потому, что он глуп, а потому, что его внимание давно разучилось жить до схемы. Именно это и делает современного человека парадоксальным существом: коллективно он силён как никогда, а индивидуально в живой новизне часто очень хрупок.

Отсюда становится видно, почему в этой книге человек не будет определяться ни через личность вообще, ни через разум вообще, ни через абстрактную субъектность. Человек — это тот, кто внимает. Качество его жизни прямо зависит от качества его внимания. Если внимание мутное, жизнь становится мутной. Если внимание распылённое, жизнь расползается. Если внимание всё время захвачено чужими раздражителями, человек начинает жить чужим ритмом. И напротив, если внимание начинает уплотняться, человек меняется иногда быстрее, чем сам ожидал: он раньше замечает фальшь, точнее чувствует людей, спокойнее выдерживает напряжение, меньше врёт себе, быстрее различает, куда не надо идти, и лучше удерживает живое присутствие.

Но это не означает, что рассудок-диалог нужно убить. Он нужен, как нужен любой рабочий орган. Проблема не в его существовании, а в узурпации. Пока рассудок-диалог захватывает всю сцену, человек не только говорит, но и живёт внутри говорильни. Пока тело-восприниматель отодвинуто на второй план, мир уже успевает превратиться в описание раньше, чем был реально встречен. Пока внимание всё время схлопывается слишком рано, никакая воля-агапе не может войти как иной способ держать мир. Поэтому путь дона Хуана в современном переводе начинается не с мистики и не с эффектов, а с возвращения к человеку как к существу, которое вообще ещё способно внимать.