Яблоневый цвет

– Ноги целовать буду, любую работу сделаю. – Сдавленно пробормотала. – Обещай.

– Ты понимаешь, о чем просишь? – Фёдор наклонился, схватил ее за плечи, поднял с колен. – Ты понимаешь, кого просишь? Я завтра, может, Ивана твоего сам пытать буду, а ты мне – помоги?

– Помоги, – повторила Марья упрямо, глядя ему в глаза. – Я знаю, кто ты. Знаю, что делаешь. Я верю: есть у тебя и душа и сердце горячее. Не зачерствело еще, в глазах твоих вижу.

Он отпустил ее, отшатнулся, будто его ударили.

– Дура! – Выдохнул юноша. – Блаженная!

– Дура. – Легко согласилась Марья. – Возьмешь?

Фёдор смотрел на девушку. Белым покрывалом засыпал снег ее волосы, замел следы, вычистил мир вокруг. Тихо было и спокойно вокруг.

«Пропадет ведь, дура! И меня утащит! – Подумалось ему. – Но как смотрит, как святая.»

– Заходи, – сказал он наконец. – Замерзнешь ведь.

Она улыбнулась сквозь слезы и пошла за ним.

***

Марья вошла во двор ранним утром, когда слуги уже начали возиться. Фёдор ушел рано, бросив на ходу: «Разберут, скажешь, что от меня.»

Марья переступила порог и замерла. Она думала, что идет в дом – ну, в терем, как у людей. А попала в целый город.

Сени – шириной с улицу. Вдоль стен – лавки, крытые сукном, на них сундуки кованые, один другого богаче. Над головой – тяжелые дубовые перекладины, с которых свисают связки трав, луковицы, вяленая рыба. Пахнет хлебом, мятой, старой кожей и еще чем-то чужим, дорогим.

Мимо то и дело сновали люди.

Вот пробежал мальчишка с дровами, засмотрелся, чуть не рассыпал. Две бабы в одинаковых серых понёвах тащили корзину с бельём, зашептались. Прошел мужик с топором за поясом – не то плотник, не то сторож. Глянул тяжело и скрылся за углом.

Где-то бабы пели – тихо, в несколько голосов, ребёнок плакал. В глубине был слышен стук – то ли бочки ладят, то ли кузня.

Первой её встретила Агафья. Ключница стояла у крыльца, подбоченившись, и смотрела так, будто перед ней не человек, а таракан на чистом полу.

– Ты кто такая? – Не терпящим возражения грудным голосом спросила она.

– Марья, Фёдор Борисович велел…

– Знаю, что велел. – Агафья оглядела ее с ног до головы: рваный зипун, босые ноги, кровь на скуле. – В таком виде к господину пришла? Али из подвала сбежала?

– Из подвала. – Спокойно ответила Марья. – Только не сбежала. Меня сам привел.

– Сам? – Седые брови Агафьи поползли вверх. – Ну, дела…

Из-за угла вынырнула молоденькая девка лет семнадцати, уставилась с любопытством.

– Красивая какая, – выпалила она и тут же прикусила язык под взглядом Агафьи.

– Цыц, дура. – Ключница повернулась к Марье. – Ладно. Раз сам велел, пойдем, покажу, где жить будешь. Только смотри у меня: в горницу господскую ни ногой, на глаза без зова не лезь, с ближниками не якшайся, если хоть одну ложку серебряную хватятся – я тебя сама в подвал сведу, поняла?

– Поняла, – кивнула Марья.

– Переодеть тебя надо. – Проворчала Агафья. – Ты что, прямо из пыточной от палача? Срам один!

Марья пошла за ключницей, молодая девчонка увязалась за ними.

Из боковой двери вышли двое – в простых, но добротных зипунах, с виду челядь, но сытые, холеные. На Марью внимания не обратили, будто и нет ее.

– Это кто? – Шепнула Марья.

– Поварята, – буркнула Агафья. – У нас их четверо. И два повара. И еще один для пиров отдельно.

Прошли через еще одни сени – и вдруг оказались в огромной избе, где сразу три печи пылали, а вокруг них, как муравьи, суетились люди.

Бабы тесто месили, девка лет пятнадцати, чистила рыбу. Гору рыбы, целый воз. Другая крупу перебирала, даже глаз не подняла, третья капусту рубила.

– Кухня. – Коротко бросила Агафья. – Тут у нас двенадцать человек. Не считая тех, кто в погребах.

– В погребах? – Переспросила Марья.

– А ты думала, – Агафья усмехнулась. – У Фёдора Борисовича три погреба. Один для снеди, один для питий, один…туда тебе ходу нет.

Двор тянулся и тянулся: конюшня, псарня, амбары – пять штук, один другого выше. Ледник – огромный сугроб с дверью, из которой тянуло холодом даже на улицу.

– Сколько людей? – Не выдержала Марья.

– А кто же считал? – Агафья пожала плечами. – Конюхов четверо, сторожей – шестеро, прачек – четыре. Портных двое, свой кузнец, сапожник… – Она замолчала, что-то прикидывая. – Да еще те, кто при доме: я, Параня, Гришка, Тихон, поварята…– Она махнула рукой. – Душ сорок.

Параня все шла следом, любопытство не отпускало ее от Марьи.

– Ты правда из подвала? А страшно там? А Фёдор Борисович… он какой? Он страшны, говорят…

– Параня! – Рявкнула Агафья. – Замолкни, сорока!

Они поднялись на крыльцо. В сенях стоял конюх, чистил сбрую. Еще не старый, с уставшим каким-то печальным лицом, он поднял глаза на Марью, задержал взгляд дольше, чем нужно, и снова опустил.

– Тихон, – бросила Агафья. – Это – Марья. Она при доме будет. Следи, чтобы Гришка не облапил.

– Угу. – Буркнул мужик.

Марья обернулась, встретилась с ним взглядом. В глазах стояли жалость и усталость.

Агафья ввела ее в маленькую каморку под самой крышей. Внутри было чисто и скромно: лавка, она же – кровать, сундук и маленькое оконце – волоковое.

– Здесь жить будешь. Это твоё. – Она кивнула на холщовую рубаху и старые онучи на лавке. – Переоденься, ходишь, людей зипуном своим пугаешь. Причешись и умойся. Из дома – ни ногой, как за порог выйдешь – сама за себя. Поняла?

– Спасибо. – Тихо сказала Марья.

– Спасибо после скажешь, если не сбежишь через недельку. – Агафья обернулась уже в дверях. – Не думай, девка, я не злая. Порядок люблю. А порядок тут один: господин – всему голова. Что прикажет – то исполнять незамедлительно и непрекословно.

Марья переоделась, расплела волосы, вычесала, уложила в косу. Дверь каморки скрипнула, девушка с испугом оглянулась.

В комнату, принюхиваясь, зашел старый пес. Он несмело завилял хвостом. Марья улыбнулась, протянула руку навстречу.

Пес вошел, облизнул девичьи пальцы. Марья присела рядом, принялась гладить лобастую голову.

–Ты чей? – Шепнула она.

За дверью послышались шаги, потом развязный голос:

– А где тут у нас новая? Эй, красавица, выходи, покажись.

Пёс зарычал, шмыгнул к двери. Марья встала, открыла. На пороге, чуть пошатываясь, стоял молодой парень. Скалился и шарил глазами по ее фигуре. Чубатый, с веселыми глазами и ямочками на щеках. Он был даже красив, если бы не рубец на носу, уродовавший молодого человека.

– Ну, здравствуй. Я – Гришка. Давай знакомится, красавица. Вечером прогуляемся? Холодно будет – согрею.

– Пошел вон, – тихо сказала Марья.

– Чего?

– Пес, взять.

Пес прыгнул вперед, оскалился. Гришка попятился, споткнулся и покатился кубарем по лестнице.

Снизу донесся его мат и хохот Тихона.

– А она ничего, – сказал Тихон Агафье, когда та вышла на крыльцо. – Не промах.

– Посмотрим, – буркнула Агафья, но голос ее заметно потеплел.

Весь день Марья ходила с Параней по дому. Помогала с уборкой, носила воду, стирала белье. К закату ноги еле держали ее, а руки покрылись мозолями.

– Отдохни чуток. – Велела Агафья. – Мало ли что понадобится господину. Ночи, они, знаешь, беспокойные бывают.

Марья поднялась в свою каморку, опустилась на скамью. Дверь скрипнула – вошла Параня с миской щей и ломтем хлеба.

– Вот. Агафья велела отнести. – Она поставила миску на лавку, присела рядом. – Ты на Гришку не серчай, он дурак. А ты правда из подвала?

Любопытное веснушчатое личико уставилось на Марью. Девчонка была по-простому мила. Не красавица, пышная, с толстой косой, бровями в разлет и озорными глазищами.

– Оттуда. – Марья улыбнулась.

– Как же ты к нам попала?

– Попросила.

– Ну, да? – Не поверила Параня. – И Фёдор Борисович взял? К нам просто так не попадают, сама знаешь: и честь великая и кара. – Шепотом закончила Параня. – Иные бегут не оглядываясь.

Марья лишь пожала плечами. Ее глаза слипались.

– Отдыхай, Марьюшка, отдыхай. – Засобиралась девушка. – Двери запри. Гришка ночью придет счеты сводить, как пить дать. А ты Замятню к себе возьми. Он старый уже, но защитит, коли надо.

Пес, будто почуяв, что говорят о нем, протиснулся в дверную щель, завилял хвостом.

***

Поспать Марье, как и было обещано, не удалось.

Ночью она проснулась от ворчания Замятни. Было темно, хоть глаз выколи. Кто-то пытался войти в ее дверь: защелка дрожала.

– Кто там? – Марья надвинула одеяло до подбородка.

Никто не отвечал. Девушка дрожащей рукой потянулась к Замятне, пес уже стоял, напряженно застыв на месте, готовый кинутся вперед. В горле зверя клокотала ярость.

Вдруг послышалась ругань, жалобный скулеж, брань и звуки ударов.

– Холоп! Шкуру сдеру! – Растягивая слова, невнятно бранился голос. – Открывай, бесстыжая!

В дверь ударили кулаком.

Голос Фёдора успокоил пса, он радостно залаял.

Марья поспешно раздула лучину, натянула на себя рубашку.

– Открывай! Открывай! – На распев, монотонно повторял Фёдор, барабаня в дверь

Марья отворила.

Фёдор стоял на пороге, опираясь о стену. Красивый, статный, в темно-вишнёвом дорогом кафтане с крупным золотым узором, с золотым воротником, расшитым жемчугом. Узкий серебряный пояс стягивал по-девичьи стройную талию. Тафья съехала на бок, волосы растрепались.

– Ждала полюбовника, бесстыжая? – Грозно начал он, вваливаясь в комнату. – Испортил вам свидание? Быстро ты жениха своего забыла.

От него пахло хмельным медом, язык путался.

– Как же вы так, Фёдор Борисович? – Ахнула Марья, подставляясь под его занесенную для удара руку.

Замах сошел на нет, рука легла на девичье плечо, опираясь. Ноги едва держали Фёдора.

– Присядьте. – Она помогла ему сесть на лавку.

Замятня вертелся под ногами.

– Место. – Велела Марья, пес тут же лег, положил голову на лапы и немигающим взглядом уставился на девушку.

– Смотри-ка. – Удивился Фёдор. – Понравилась ты ему. И Гришке, я гляжу, тоже. – Точно вспомнив, зачем стучал в дверь, разозлился он.

Фёдор вскинул кулак, на котором растеклась кровь. Все было понятно без слов: Гришка получил от хозяина трепку.

– Зря винишь меня, Фёдор Борисович. – Покачала головой девушка. – Я и Замятню с собой взяла, чтобы не тревожил никто.

– Ай, врешь? – Фёдор вскочил на ноги, вцепился в косу Марьи. – Историю про жениха выдумала. Не к Григорию ли рвалась? А может, сговор у вас был: жениха на плаху, а самим жить не тужить?

Марья поморщилась от боли, но стерпела.

– Отпусти, больно. – Не взмолилась, потребовала. – Послушай себя, – ласково, как ребенку, проговорила девушка. – Я из глубинки приехала, Гришку ни разу доселе не встречала. Нужен он мне, черт бесстыжий!

Фёдор отступил, снова сел на лавку. Глаза его смотрели на Марью, гнев еще клокотал.

«Чушь несу, пьяный дурак.» – Подумал он. Помолчал немного, остывая. Голову руками обхватил, по лицу ладонями провел, уставился на девку.

– Не терплю ложь. И подхалимство. – Тихо выговорил он. – Того у государя при дворе хватает. Никому веры нет.

Он вздохнул, опять спрятал лицо в ладони.

– Устал я. – Выдохнул.

Марья, не спеша села рядом, чуть поодаль, побаиваясь.

– Знаю, – кивнула она. – Отдохнуть надо, выспаться. – Говорила, а у самой страх застыл на кончиках пальцев, руки немели.

– Не могу. – Почти с болью в голосе пожаловался Фёдор. – Глаза закрываю и… вижу их. Государь говорит, пройдет. Молиться надо, дело верное делаю, нужное… а они все равно приходят… Я Замятню искал. Тихон сказал, ты с псом сдружилась, у тебя он.

– Груз тяжелый ты выбрал себе. Душа мается. – Осторожно, ласково прошептала девушка.

– Нет у меня души. – Проворчал Фёдор. – Восемь лет как сменял я ее на… – он осекся.

Марья молчала. Юноша вдруг лег, положил тяжелую хмельную голову на ее колени.

– Нету мочи. – Тихо проговорил он. – Прогони их, нету мочи.

Ладонь Марьи несмело коснулась волос Фёдора, погладила.

– Я спою тебе, спи, – и затянула:

Ходит сон по сеничкам,

Дрёма под окошечком.

Ходят-бродят возле дома,

Всё не спросят, где искомо.

А искомо-то здесь,

Где темно в ночи да весь

Мечится, не спит,

Криком тишину томит.

Сон и дрёма, приходите,

Злые тени отгоните,

Дайте Фёдору покой

Своей тёплою рукой.

Она все гладила и гладила его по голове, напевая. Тело Фёдора обмякло, он провалился в сон.

Марья уткнулась боком в стенку и постаралась заснуть сама.

Глава 3. Ярмарка

Фёдор не беспокоил Марью и не появлялся два дня. Лишь передал через Агафью отрез дорогой камки и жемчужные серьги.

– Держи. – Ключница положила ткань на сундук. – Фёдор Борисович передал. Велел тебе отшить платье. – Бабка нахмурилась, поджала губы. – За какие такие заслуги, Марьюшка? Не боишься гнева государева? Господин для него и друг и отрада, соперников не стерпит.

– По что обижаете, Агафья Михайловна. – Потупилась Марья. Есть у меня жених и другого не надобно мне. Сами говорили – господин указ. Я свое место знаю.

Агафья сердито хмыкнула, но ответ приняла.

На следующий день Марья и Параня стояли в сенях. Им предстояло привести в порядок дом перед Рождеством. Девушки обсуждали, кто за что возьмется, где вдвоем придется работать.

Фёдор долго наблюдал за ними, стоя на крыльце горницы. На Марье была все та же простая понева, онучи. С каждой минутой все смурнее становилось в его сердце: подарком побрезговала?

Завидев приближающегося Фёдора, девушки смолкли, поклонились.

– Не по нраву подарок? – Раздувая ноздри, спросил он.

– По нраву, спасибо, Фёдор Борисович. – Марья простодушно улыбнулась.

Параня медленно попятилась, не желая мешать разговору. Господин и не заметил ее.

– А чего не носишь?

– Берегу. К празднику надену, в работе испачкаю.

– Сейчас носи. – Потребовал он. – Будешь исправно служить – еще подарю.

– Благодарю, – она снова поклонилась. – Неужто с Иваном худо все?

Лицо Фёдора побледнело, как полотно, он взял Марью за локоть, отвел в сторону.

– Я тебе добра желаю. А ты все о нем думаешь?

– А ты о ком думаешь, Фёдор Борисович? Всё о государе? У каждого своя ноша: слово давши – держи, перед Богом отвечать всем придется за свои дела. Сердишься ты. За что? Пойдем, щи разогрею. Не ел еще с утра.

Она пошла в дом, не оборачиваясь. Он посмотрел ей вслед. Потом медленно, сам не зная, зачем, пошел за ней.

Вечером Фёдор закончил с последним свидетелем по делу Купеческого. Остался не допрошен Иван. Государев ближник застыл над именем княжича, убрал в сторону допросный лист.

– Хватит на сегодня, Микитка. – Бросил он палачу. – Крови пролили – до конца дней в землю не впитается. Лыковы – все?

– Все. – Палач стянул окровавленный фартук. – Не смирила нрав девка, всю семью загубила.

– Ее право. – Равнодушно пожал плечами Фёдор.

Над девушкой долго работали. В процессе Фёдор не думал о боли своих подопечных. Но сегодня…все виделась ему вместо молодой родовитой барыни Марья Астахова. И больно и сладко становилось одновременно. Да так, что замутило.

Фёдор пригубил сбитень, повернул голову к палачу. И вдруг представилось: а что, если бы Марья была на месте Лыковой? Не прогнал бы ее отец Семака, состоялось сватовство. Лежала бы на этом столе сейчас с такими же глазами.

Просила бы пощады, плакала?

Нет. Марья бы дралась. В морду плюнула, укусила, умерла, но не далась бы так. Она из того теста, что в печи не трескается.

А если бы? Если бы ее так? Он бы… он бы убил всех сам!

– Дай. – Чужим голосом потребовал Фёдор.

Микитка застыл, не понимая.

– Топор дай!

Фёдор взял рукоять, скользкую от крови, подошел к Младе. В глазах у девки – облегчение, она поняла – это конец ее мучениям.

Фёдор со всей силы ударил несчастную по голове. Та затихла, обмякла в раз.

– Не сказала же ничего. – Прогнусавил Микитка.

– Что она скажет, дура. – Фёдор отбросил топор. – Со страху наговорит нам с тобой на неделю работы.

Юноша долго мыл руки, оттирая кровь из-под ногтей. Тошнотворный запах преследовал его даже на свежем воздухе, раздражал.

Раздражала Марья, с ее упрямой верностью своему жениху, раздражали пьяные пиры ближников. Не было покоя.

В эту ночь он лег у себя. Прогнал Замятню, погасил огни. Хватит с него. Жил как-то раньше, не болела душа. А тут – раскис, бабу пожалел.

Еще давеча государь призвал его к себе – бессонницей мучился.

Метался в глазах Михаила Юрьевича тот же ужас, что растекался перед Фёдором – души загубленные. Молились они долго вдвоем, в шахматы играли, говорили.

– Красив, ты, Фёдор. – Государь погладил фаворита по русым волосам. – Как девка красив. Умен, изворотлив. Да зол больно.

– Моя злоба на врагов твоих направлена, Миша. – Кокетливо улыбнулся Фёдор.

Он сам уже не помнил, почему его женственные манеры веселили государя. Кто он для него? Шут? Пес? Игрушка?

Но раз утвержденные правила работали. Государь смотрел снисходительно, поощрял капризы Фёдора. Фёдор устраивал шутки злые, язвил над ближниками, пытал, убивал, менял личину. Когда надо – воин бравый, а нет – так лукавая полу девка жеманная.

– Обженю тебя через пару годков. – Вдруг сказал Михаил Юрьевич. – Не приметил кого? Али правду про тебя шепчутся, что девки не любы тебе?

– Кто из них сравнится с моей красотой? – Рассмеялся Фёдор, а сам вдруг Марью вспомнил.

Красивую той беззатейливой простой красотой, которой славились бабы Чернолесья. И фигурой кругла, и лицом нежна, и сердцем светлая.

– Ай, задумался, Фёдор. – Улыбнулся государь. – Запал кто в душу?

– Моя душа вся твоя, государь. – Искренне отозвался юноша. – Служить буду до смерти своей, и никакая баба вперед тебя не встанет.

Произнес и сам испугался: да так ли это теперь?

***

На следующий вечер Фёдор сам пришел к Марье в каморку. Он не волновался больше. Кто она? Девка-чернавка. Сама напросилась. Не звал никто. Пусть отведает досыта правды государевой. Не встанет между другом помехою. Не будет больше в Фёдоре сомнений.

Марья штопала чью-то рубаху, тихо напевала сама себе. Как только Фёдор отворил дверь – встала, поклонилась.

– Здрав будь, Фёдор Борисович.

– И тебе по здорову.

Каморка была тесной, в два шага пересек ее государев ближник.

– Трудишься, работаешь? – Он небрежно отнял шитье, рассмотрел аккуратный шов.

– Воля какая будет? Исполнит чего? – Она тепло улыбнулась и что-то в душе Фёдора заколебалось.

– Сколько лет тебе, Марьюшка? – Сладким голосом пропел он.

– Осемнадцать минуло, Фёдор Борисович.

– Так мало? – Деланно удивился он, жеманно покривился, не до конца сбросив свою маску. – И ты замуж собралась? За государева преступника.

– Не виновен он, Фёдор Борисович. Я же толковала вам: Иван все ездил по землям Чернолесским, торговал. В казну платил исправно, на поход государев денег отдал больше всех в уезде…

Она вздохнула. Фёдор почернел лицом.

– Пытал я его сегодня. – Соврал он. – Клеветник твой Иван.

Марья уронила иголку, замерла. Лицо ее омрачилось, губы побелели.

– Не может того быть, – тихо произнесла она. – Он добрый, Ваня…мы свечи за здравие ставили. Государеву здоровью молились, радовались, когда Михаил Юрьевич власть взял над родовитыми…Врешь, Фёдор.

Она вдруг встала, такая же прямая как тогда, на допросе.

– По что кровь льешь невинную? – Строго спросила.

Густая коса слева на плечо перекатилась, Марья заломила руки, до боли сжала их.

– Не верю. – Простонала. – Врешь.

Фёдор застыл, наблюдая. Ему вдруг сделалось больно и совестно от своей неправды. Вместе с тем, эта пытка была куда приятнее тех, что в застенках исходили кровью.

– Что молчишь? – Спросил он, криво усмехаясь. – Не хочешь спросить, как он? Как кричал?

– Не надо, – оробела девушка.

– А я расскажу. – Фёдор закружился по комнате коршуном, себе места не находя. – Он кричал, Марья. Знаешь, как мужики кричат, когда им жилы рвут? Сначала матом, потом Бога зовут, потом маму. И твой Иван звал. А под конец – тебя.

Краска отлила от лица девушки, глаза застыли как у мертвой.

– Молчишь? Скажи что-нибудь! Обругай! Ударь! Прокляни меня! Зачем пришла сюда просить? Думала, сжалюсь над тобой?

Марья встала, так же, не проронив ни слова, направилась к двери.

– Постой! – Велел он.

– Отпусти. – Глухо ответила она. – Врёшь ты все. Не знаю, зачем. Может, слез моих хочешь. Я буду плакать. Но не при тебе.

– Прости. – Тяжело выдавил он сквозь зубы и замолчал. – Не правда все. – Продолжил, себя пересиливая. – Не пытал я Ивана, рука не поднялась. – Он обхватил девушку за талию, прижался всем телом. – Тебя мучаю, а сам еще больше…

Она не шевельнулась, стояла как каменная.

– Уходи. Устала я.

– Марья…

– Уходи. Завтра поговорим.

Ближник вышел, дверь за собой притворил. В коридоре долго стоял, лбом в стену уткнувшись, прислушивался. В груди жгло так, как никогда. Не получилось порвать, прикипел он к девчонке. Она сказала «завтра», значит, не прогнала. Но и не простила.

***

Ночью Марья не спала. Молилась. За Ивана, за себя, за Фёдора.

Замятня лежал и подремывал, в пол уха прислушиваясь, как бормочет человек. Лучина истлела давно, где-то запели петухи, забрехали псы. Городок просыпался.