Ингрид. Дыхание Ян-Ура

Но зверь не убегал. Олень медленно поднял голову и повернулся к Ульфу. В его больших, влажных глазах не было того дикого, смертного ужаса, к которому привык охотник. Зверь не прядал ушами, не подбирал ноги для рывка в чащу. Он просто смотрел на человека — спокойно, с каким-то странным, почти доверчивым любопытством. В этом мире, защищенном дыханием Горы, страх смерти еще не успел пропитать землю. Ульф почувствовал, как тетива начинает резать пальцы. Он видел каждый волосок на шее зверя, видел, как мерно вздымаются его бока. Расстояние было плевым — промахнуться было невозможно. И в этот момент в его ушах, заглушая стрекот насекомых и шелест листвы, отчетливо прозвучал голос Ингрид. Тот самый голос во время их пути к шаману, тихий и твердый:

«Ты лучший охотник, но ты не палач…»

Пальцы Ульфа дрогнули. Он вдруг осознал, что если сейчас отпустит стрелу, то сделает нечто непоправимое. Убить этого зверя здесь, в этом покое, значило не добыть еду, а совершить предательство. Это было бы так же подло, как ударить ребенка или спящего товарища. Олень стоял неподвижно, подставив бок под смертельный удар, и в этой его беззащитности была сила, перед которой топор и стрела становились ничем. Ульф медленно, дюйм за дюймом, начал ослаблять натяжение тетивы. Лук Ингрид вернулся в покой, не издав ни единого скрипа.

— Уходи, — прохрипел Ульф, и его голос показался ему самому слишком громким для этой тишины. — Беги отсюда.

Зверь вздрогнул, качнул рогами и, все еще не торопясь, легким, пружинистым прыжком скрылся в зарослях папоротника. Ульф опустил лук и прислонился спиной к дереву. По лбу его катился пот, хотя в тени было прохладно. Он посмотрел на свои руки — широкие, мозолистые, созданные для того, чтобы забирать жизнь ради выживания. Здесь, в Ян-Ура, эти руки чувствовали себя лишними. Он огляделся вокруг. Оазис был прекрасен, но он был слишком мал для того, чтобы стать полем битвы. Если он начнет охотиться здесь, вскоре тишина Ян-Ура наполнится запахом страха, и доверчивые глаза зверей станут такими же, как там, за хребтами.

— Нет, — твердо сказал он самому себе. — Здесь нельзя.

Он повернулся и зашагал обратно к пещере, но не к теплу очага, а к той невидимой границе, где над перевалом клубились вечные туманы. Там, за каменными стенами долины, начинался другой мир. Честный мир льда и ветра, где зверь был хитер, а человек — лишь одним из многих хищников. Там охота была борьбой, там жизнь оплачивалась силой и мастерством. Ульф решил для себя: он будет уходить туда. Пусть его ноги снова будут мерзнуть, пусть ветер будет сечь лицо, но он принесет добычу из холодного края, сохранив покой в этом маленьком раю, который Горы подарили Ингрид. Он не станет палачом в ее саду. Он станет его стражем, добывающим пропитание там, где смерть не выглядит как предательство.

Когда Ульф ушел, в пещере стало непривычно тихо. Ингрид еще долго стояла у входа, прислонившись к холодному камню и глядя на далекие, затянутые вечным туманом хребты, за которыми скрылся ее охотник. Она знала, что он пошел на разведку ради нее, ради этого покоя, и от этой мысли в груди разливалось странное чувство — смесь гордости и тихой тревоги. Но долго стоять без дела она не умела. Ян-Ура приняло их, но Гора не любила ленивых рук. Первым делом Ингрид занялась жильем. Для жителя Ура-Ала уют заключался прежде всего в чистоте камня и порядке в скудных запасах. Она нашла в лесу неподалеку густой кустарник с жесткими, упругими ветвями, собрала их в пучок, и связав их полоской сыромятной кожи. Она тщательно вымела пол в первом, жилом гроте, выметая наружу мелкую гальку, сухие листья и вековую пыль. Теперь каменный пол стал гладким и чистым под ее ногами.

Потом она принялась за лежанку. Они не могли вечно спать на голых камнях, укрываясь одной шкурой. Ингрид отправилась к склону, где рос густой, тяжелый от влаги мох. Она срезала его большими пластами, стараясь не повредить корни, и переносила в пещеру, раскладывая на сухих участках пола, чтобы он немного подсох. Сверху она натаскала охапки длинной, пахучей травы, которую солнце успело высушить на открытых полянках. Когда все это было уложено в углу, подальше от сквозняка, но поближе к теплу, исходящему от внутреннего озера, место для сна стало казаться почти царским.

— Вот увидишь, Ульф, — прошептала она, разглаживая траву ладонью, — здесь кости больше не будут ныть к утру.

Закончив с лежанкой, она занялась очагом. Ульф уже выбрал место, где в своде пещеры была узкая, уходящая вверх трещина — естественная тяга для дыма от костра. Ингрид натаскала тяжелых плоских камней от ручья и выложила из них аккуратное кольцо. Она делала это медленно, бережно, будто закладывала сердце их нового дома. Внутри кольца она расчистила место под сухую растопку. Теперь, когда Ульф вернется с добычей, огонь будет ждать его. Уже к полудню она решилась отойти чуть дальше от пещеры. Ей нужно было знать, чем дышит этот мир, что он может дать им, кроме тепла и воды. Ингрид шла вдоль скал, внимательно глядя под ноги. Здесь, в оазисе, все было иначе. Она находила растения, которых никогда не видела в их лесах. Вот широкие, мясистые листья, в которые можно заворачивать мясо, чтобы оно дольше не портилось. А вот — длинные, гибкие стебли вьющейся лозы; если их высушить и переплести, получатся отличные веревки.

Она нашла заросли дикого лука — его стрелки были сочными и едкими, именно то, что нужно после долгой зимы, чтобы прогнать слабость из тела. Она бережно выкапывала корешки, очищая их от земли и складывая в подол меховой накидки. В одном месте она наткнулась на поваленное дерево, густо обросшее грибами-трутовиками. Ингрид знала: если их правильно высушить, они станут лучшим трутом для огнива. Каждый час она возвращалась к выходу из долины и смотрела на перевал. Туман там не рассеивался, он стоял серой стеной, отделяя их рай от жестокого мира холода. Она представляла, как Ульф сейчас пробивается сквозь наст, как ветер сечет его лицо, и сердце ее сжималось. Она привыкла быть рядом, привыкла делить с ним тяжесть волокуш, а здесь ей оставалось только ждать.

Чтобы унять тревогу, она занялась водой. В стороне от горячего озера она нашла удобный плоский уступ. Она отмыла его от серого налета, превратив в подобие стола. Теперь здесь можно было разделывать дичь или раскладывать собранные травы. Она зачерпнула воду ладонью — теплая, пахнущая чистым камнем. Ингрид закрыла глаза. Гора дышала под ней, она чувствовала эту медленную, могучую силу, будто Гора ворочалась и утробно вздыхала. Это было не просто убежище, это было живое существо, которое позволило им поселиться в складках своего тела.

Солнце начало клониться к западу, окрашивая кроны деревьев в густой багрянец. Ингрид вернулась в пещеру и сложила свои находки у входа. Корни лука, пучки ароматных трав, сухой мох для растопки — все было на своих местах. Она оглядела их новое жилище. Оно еще пахло пылью и старым камнем, но в нем уже появилось что-то человеческое. Упорядоченность. Забота. Она снова вышла наружу и села на поваленный ствол у входа. Тень от скал начала медленно ползти по долине. В лесу запели вечерние птицы, их голоса переплетались в сложный, красивый узор, который Ингрид все еще училась понимать. Она сложила руки на коленях и замерла, вглядываясь в серую полосу тумана на горизонте.

— Возвращайся, мой охотник, — тихо просила она, обращаясь не то к ветру, не то к самой Горе. — Огонь готов, и трава сохнет. Возвращайся домой.

Каждый шорох в лесу, каждый хруст ветки заставлял ее вздрагивать и подаваться вперед. Она знала, что Ульф силен, что он лучший в племени, но Горы были коварны. Она ждала не просто мяса и шкур — она ждала его самого, ту часть своего мира, без которой эта зелень и эта теплая вода не имели для нее никакого смысла. Она смотрела на тропу, и ее глаза, привыкшие различать малейшее движение в снежной мгле, теперь жадно искали среди яркой зелени Ян-Ура знакомый силуэт широкоплечего человека с тяжелым топором за поясом. Солнце уже коснулось зубчатых вершин хребта, отбрасывая длинные тени на долину, когда Ингрид, как и прежде, сидела у входа в пещеру. За день она успела собрать дикого лука, натаскать охапки мягкой травы для будущего ложа и даже найти несколько гладких, плоских камней, которые могли бы служить столом у горячего озера. Но мысли ее были далеко, за серой завесой тумана на горизонте. Каждый шорох заставлял ее вздрагивать, каждый вздох ветра казался голосом, зовущим ее имя.

И вот, когда небо стало наливаться густыми сиреневыми и багровыми тонами, она увидела его. Сначала это было лишь темное пятно у самого края туманной границы, между резкими силуэтами скал. Потом пятно выросло, обрело форму, и Ингрид поднялась на ноги, чувствуя, как сердце стучит в груди. Это был Ульф. Он шел медленно, тяжело ступая, его широкие плечи казались еще массивнее под ношей. Он нес не только свое снаряжение. Через плечо у него был перекинут молодой олененок. Не огромный самец, которого она видела утром, а зверь поменьше, но его короткие, плотные ноги свисали безжизненно, а шкура была густой, с жестким, плотным подшерстком. Снег, налипший на шкуру олененка и на поношенные меха Ульфа, искрился в последних лучах солнца. Это был мех зверя из самого сердца холода. Ингрид вышла навстречу. Она не бежала, ее хромота все еще напоминала о себе, но каждый шаг был полон нетерпения и облегчения. Ульф заметил ее. На его лице, изможденном и слегка обветренном, промелькнула тень усталости, но глаза горели темным, спокойным огнем. Он остановился, когда между ними осталось всего несколько шагов, и сбросил ношу на землю. Олененок глухо упал на траву, пахнущую теплом долины. От Ульфа тянуло сырым холодом, снегом и запахом далекого мороза.

— Вернулся, — тихо сказала Ингрид, и в ее голосе звенела невысказанная радость.

— Вернулся, — повторил Ульф. Он потер ладонью замерзшее лицо. — Устал. Долго шел.

Он опустил взгляд на землю, на тушу олененка.

— Это не отсюда, Ингрид, — его голос был низким и серьезным. — Я ходил туда, за Гору. За перевал. В те места, где ветер не молчит.

Ингрид кивнула, но ничего не сказала. Она не спрашивала, зачем он ходил так далеко, зачем снова мерз и боролся со снегом, когда здесь, в долине, водилось столько дичи. Она ждала.

— Здесь… здесь нельзя. Я видел утром. Олень смотрел на меня. Не бежал. Не боялся. Как ты смотришь. Как будто знал. Если я буду охотиться здесь, весь Ян-Ура изменится. Звери научатся бояться, как там, за хребтами. Это место… оно не для крови.

Его взгляд встретился с ее взглядом. В глазах Ингрид не было удивления, только глубокое, безмолвное понимание. Она уже знала. Он прошел тот же путь, что и она, только внутри себя.

— Там, за Горой, — продолжил Ульф, — там все честно. Там зверь борется за жизнь, а человек борется за добычу. Там нет предательства. И шкура у них теплее. Для лежанки будет хорошо. И вход закроем.

Он посмотрел на нее, ожидая слов, но Ингрид лишь медленно шагнула к нему. Она положила свои ладони на его широкие плечи, чувствуя сквозь толстую, пахнущую морозом шкуру тепло его тела. Он весь был пропитан холодом, но внутри него горел огонь, который она знала. Медленно, с той же тихой грацией, она склонила голову и коснулась своим лбом его плеча, прижимаясь к его одежде. Запах снега, дикого зверя и морозного воздуха смешивался с его собственным, родным запахом, и для Ингрид это было красноречивее любых слов. Она не сказала ничего. Но этот жест, это прикосновение лица к его одежде, был ее ответом. Это было молчаливое, глубокое согласие. Одобрение того пути, который он выбрал. Пути, который был тяжелее, но единственно верным для сохранения чистоты их нового дома.

Ульф поднял голову. Он чувствовал ее тепло сквозь холод своих одежд, чувствовал ее доверие. И усталость, накопленная за долгий переход и сложную охоту, отступила перед этим тихим, невысказанным согласием. Он больше не был один в своем решении.

— Тогда пойдем, — сказал он, наклоняясь.

Он поднял олененка и направился к входу в пещеру. Ингрид шла рядом, касаясь его руки. Они несли добычу, полученную ценой усилия и верности, в свой новый дом, в самое сердце Ян-Ура, где их ждало тепло и чистота горячего озера.

Глава 4

Тридцать раз солнце гасло за хребтами, уходя в ледяную пустоту Ура-Ала, и тридцать раз оно возвращалось, чтобы согреть камни Ян-Ура, с тех пор как Ульф и Ингрид нашли свой приют. Это время пролетело для охотника незаметно, словно короткий вдох перед долгим путем. Дни были наполнены трудом, но этот труд больше не пах отчаянием и смертью.

Ульф шел по тропе, проложенной ими сквозь густые заросли папоротника. За этот месяц они исходили оазис вдоль и поперек. Он помнил, как в первые декады они вместе, шаг за шагом, обследовали каждый отнорок скал и каждую низину. Ингрид радовалась, натыкаясь на заросли дикой ягоды — мелкой, темной, лопающейся на языке сладким, терпким соком. Она показывала ему корешки, которые, если их очистить от земли и слегка подвялить на теплых камнях, становились сытными и пахли весенней землей. Ульф же метил тропы, сбивая топором кору с деревьев, чтобы Ингрид всегда знала дорогу домой, и высматривал места, где Гора выдыхала особенно много пара — там земля всегда была самой мягкой и теплой.

Сегодня его ноша была необычной. На плечах, прижав мощную шею Ульфа теплой шерсткой, лежала молодая горная козочка. Зверь был совсем крохотным, с мягкой серой шерстью и большими, влажными глазами, в которых застыло недоумение. Ульф нашел ее высоко в «Серой зоне», когда выслеживал стадо. Малышка застряла в расщелине, жалобно призывая мать, но стадо уже ушло, подгоняемое ледяным ветром.

В прежней жизни Ульф, не задумываясь, перерезал бы ей горло — дополнительный кусок мяса никогда не бывал лишним. Но сейчас, глядя на дрожащее существо, вспомнил Ингрид. Он помнил, как она бережно относится к каждой травинке в их оазисе, как она лечит раненых птиц, принося их к пещере. Ему захотелось принести ей не смерть, а жизнь. Он представил, как в Ян-Ура, где всегда в достатке сочной травы и чистой воды, эта козочка вырастет, и у Ингрид всегда будет теплое молоко, а им не придется каждый раз рисковать, уходя за перевал ради куска жира.

Тяжелое тело зверя грело спину, а мерный стук сердца козочки странным образом успокаивал охотника. Ульф чувствовал себя сильным. Оазис принял их, наполнил их тела силой, которой они никогда не знали в лесах своего племени. Здесь воздух пах не гарью и гнилью, а свежестью, мокрой листвой и каким-то особенным медовым ароматом, который давали мелкие желтые цветы, усыпавшие берега ручья. Солнце стояло высоко, пробиваясь сквозь кроны исполинских деревьев ровными столбами. В них плясали мириады искр — водяная пыль от далеких водопадов, превращенная светом в драгоценную крошку. Птицы заливались наперебой, их голоса сплетались в сложный узор, который больше не казался Ульфу чужим. Это была песня его дома.

Он миновал поваленный ствол дерева, который служил им мостиком через узкую протоку, и вышел на поляну перед их пещерой. Грот в скале смотрел на него привычным темным зевом, прикрытым тяжелыми шкурами, которые он уже успел надежно закрепить над входом. У очага, выложенного Ингрид из плоских камней, лежали заготовленные дрова — сухой валежник, принесенный им вчера. Ульф остановился у старого дерева с изогнутым, узловатым стволом. Он осторожно опустил козочку на землю, придерживая ее за живот. Животное, почувствовав под копытцами мягкую, сочную траву, перестал дрожать и жадно приникло к зелени.

— Ну вот, глупая, пришли, — негромко сказал Ульф, развязывая ремни на ногах козочки. — Ешь. Тут тебя никто не обидит. Тут тепло.

Он быстро и ловко обвязал полоску сыромятной кожи вокруг крепкого корня, сделав свободную петлю на шее зверя. Козочка даже не подняла головы, увлеченная сладким стеблем, который никогда не рос на холодных скалах Ура-Ала. Ульф выпрямился, отирая пот со лба. Он чувствовал приятную усталость в мышцах и радостное предвкушение в груди. Он уже видел, как Ингрид выйдет сейчас навстречу, как она всплеснет руками, увидев его подарок, и как её глаза станут такими же теплыми, как вода в их пещере.

— Ингрид! — громко позвал он, направляясь к пещере. — Ингрид, выходи! Смотри, что я принес!

Он откинул тяжелую шкуру и шагнул в прохладную глубину грота, щурясь после яркого солнечного света. Его голос еще эхом отдавался от каменных сводов, смешиваясь с мерным капаньем воды где-то в глубине. Ульф улыбался, ожидая услышать ее легкие шаги и тихий, приветливый голос. В глубине грота было тихо. Слишком тихо. Обычно тишина Ян-Ура была наполнена жизнью: мерным плеском горячего озера, сухим шуршанием трав, которые Ингрид раскладывала на камнях, или ее негромким напевом. Сейчас же тишина была тяжелой, словно осевшая пыль в заброшенном склепе.

— Ингрид? — Ульф замер, вглядываясь в полумрак.

Глаза постепенно привыкли к тени. Очаг, их сердце, их защита, зарос серой холодной золой. В Ян-Ура не нужно было поддерживать огонь ради тепла, но Ингрид всегда берегла угли, чтобы в любой миг заварить пахучий отвар или опалить мясо. То, что огонь умер, кольнуло Ульфа под ребра острым холодком. Он подошел к их ложу. Шкуры были аккуратно расправлены, мох еще хранил запах ее тела, но Ингрид здесь не было. На плоском камне, который служил им столом, лежал ее костяной нож. Она никогда не уходила без него. Даже к ручью, даже за парой шагов от пещеры — нож всегда был у нее за поясом. Это был закон их жизни: рука должна чувствовать рукоять, иначе ты не жилец. Ульф коснулся кости ножа. Холодная.

— Ингрид! — крикнул он уже громче, и в этом крике больше не было радости охотника.

Он выскочил из пещеры. Солнечный свет, еще минуту назад казавшийся ласковым, теперь больно ударил по глазам. Ульф огляделся. Козочка у дерева продолжала жевать траву, равнодушно помахивая хвостом. Ее спокойствие казалось Ульфу издевательством. Он бросился к ягодным кустам, где она обычно проводила утро.

— Ингрид! Ты здесь?

Он продирался сквозь сочные стебли, ломая их, не заботясь о том, что губит урожай. Пусто. Только испуганная птица вспорхнула из-под ног, обдав его веером брызг с листьев. Ульф замер на мгновение, прислушиваясь. Сердце в груди начало биться тяжелыми, неровными ударами, словно кузнечный молот о наковальню. Бум… Бум… Бум… Каждый удар отдавался в висках. Он побежал к ручью. Его ноги, привыкшие к долгим переходам по камням, теперь казались непослушными, словно он бежал сквозь глубокую воду.

— Ингрид! Отзовись!

Он оббежал берег, заглядывая под каждую склоненную иву. Он искал след ее ноги, примятую траву, оброненную ветку. Ничего. Оазис, который они тридцать солнц считали своим домом, вдруг стал чужим и огромным. Зелень казалась слишком густой, скрывающей в себе что-то страшное, а скалы — слишком высокими. Страх, который Ульф гнал от себя, начал перерастать в глухую панику. В Ура-Але человек не исчезает просто так. Если его нет — значит, его забрала Гора. Или зверь. Или другие люди. Ульф припал к земле, вглядываясь в тропу. Никаких чужих следов. Никакой крови. Просто пустота, которая была страшнее любого врага.

Если ее нет, то зачем все это? Зачем это тепло, зачем эта вода, зачем эта козочка, мемекающая у дерева? Без Ингрид Ян-Ура превращался в красивую могилу. Ульф почувствовал, как внутри него что-то обрывается, как холод Серой зоны, который он так долго держал за порогом, начинает просачиваться в самую душу. Он рванулся вверх, к высокому каменному уступу. Он лез, не выбирая пути, цепляясь руками за выступы, сдирая кожу на пальцах до крови. Камни крошились под его тяжестью, осыпаясь вниз с сухим шуршанием. Ему нужно было увидеть всё. Сверху Гора не может спрятать человека.

Выбравшись на самый край скалы, Ульф встал в полный рост. Ветер, гуляющий на высоте, ударил ему в лицо, развевая нечесаные волосы. Он окинул взглядом всю долину. Ручей блестел на солнце, как чешуя змеи. Лес колыхался под ветром. Пещера чернела маленьким пятном. Пусто. Нигде не было ее знакомого силуэта, нигде не мелькнула ее голова. Мир вокруг него начал качаться. Ульфу показалось, что Гора под его ногами задрожала, готовясь рухнуть в бездну. Воздуха в легких стало мало, он хватал его открытым ртом, но не мог надышаться. Его любовь, его единственная нить, связывающая его с жизнью, оборвалась. Одиночество, черное и беспросветное, навалилось на него всей тяжестью небесного свода.

Он задрал голову вверх, к равнодушному синему небу, к солнцу, которое продолжало светить так, будто ничего не случилось. Его лицо исказилось, жилы на шее вздулись, как старые корни. Он набрал в грудь столько воздуха, что ребра едва не треснули, и выплеснул все свое отчаяние, всю свою боль и весь свой ужас в одном-единственном имени, которое было для него всем миром.

— Ингриииииииид!

Крик, полный смертной тоски и ярости, прокатился над долиной, отразился от ледяных пиков и улетел в пустоту, не встретив ответа. Ульф стоял на краю, его плечи мелко дрожали, а в глазах, не знавших слез, застыло отражение конца света.

Глава 5

— Ингриииииииид!

Крик, вырвавшийся из самой глубины легких, ударился о каменный свод пещеры и рассыпался гулким, пугающим эхом. Ульф подскочил на ложе, едва не опрокинув Ингрид, которая уже сидела рядом, испуганно вглядываясь в его искаженное лицо. Его сердце колотилось так, что ребра, казалось, вот-вот треснут. Пот градом катился по лбу, затекая в глаза, а руки, привыкшие сжимать топорище, мелко и мелко дрожали.

— Я здесь! Я здесь, мой глупый великан! — Ингрид крепко обхватила его за плечи, прижимаясь всем телом. — Что ты, Ульф? Что с тобой? Я тут, рядом. Дыши… просто дыши.

Он замер, жадно хватая ртом воздух, пахнущий теплым камнем и сухой травой. Знакомый запах. Запах её волос, кожи, их общего дома. Он медленно повернул голову, глядя на неё дикими, еще не до конца проснувшимися глазами. Светлая фигура Ингрид в полумраке пещеры казалась ему видением из другого мира, но тепло её рук было настоящим.

— Ты… здесь? — прохрипел он, едва узнавая собственный голос.

— Где же мне быть? — она тихонько рассмеялась, хотя в её глазах еще дрожала тревога. — Ты так кричал, что, верно, волки на той стороне перевала проснулись. Страшный сон, да?

Ульф закрыл глаза, с силой проведя ладонями по лицу, словно пытаясь стереть остатки того ледяного ужаса, что еще стоял перед взором. Он все еще видел ту пустую скалу, те безмолвные тропы и чувствовал ту черную дыру в груди, где раньше была его душа.

— Страшный… — буркнул он, скидывая с себя шкуру — Хуже любого боя.

Он поднялся, чувствуя во всем теле странную слабость. Ему нужно было выйти. Нужно было увидеть небо, убедиться, что мир не рассыпался в прах, пока он спал. Ингрид не стала его удерживать. Она лишь накинула на плечи свою меховую накидку и тихо ступала за ним. Снаружи было то самое время, когда ночь уже ушла, а день еще не набрал силу. Первые, тонкие как иглы, лучи солнца только-только коснулись самых высоких пиков Горы, окрашивая их в нежный, почти прозрачный розовый цвет. Долина внизу еще лежала в сизых, густых сумерках, и туман у ручья стоял неподвижно, похожий на застывшее молоко. Воздух был пронзительно чистым и холодным — тем самым утренним холодом, который бодрит лучше любого отвара. Ульф дошел до ручья и опустился на колени. Ледяная вода обожгла лицо, вырывая остатки дремоты. Он зачерпывал воду пригоршнями, пил ее, чувствуя, как холод проникает внутрь, остужая разгоряченную голову. Ингрид остановилась чуть позади, глядя на его широкую спину. Она видела, как ходят желваки под кожей его шеи.

— Ульф, — тихо позвала она. — Ты все еще там, в своем сне? Посмотри, Гора просыпается. Все на месте.

Он выпрямился, отирая воду с бороды. Обернулся к ней. В утреннем свете ее лицо казалось бледным, но спокойным.

— Я видел, как тебя не стало, — глухо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Оазис был полон еды, тепла и света, но в нем не было смысла. Ты исчезла, и все вокруг стало мертвым камнем.

Ингрид подошла ближе, коснулась его мокрой руки.

— Я никуда не уйду, — пообещала она. — Я вчера долго бродила вдоль склонов, пока ты был в Серой зоне. Искала что-нибудь новое… Знаешь, коренья и ягоды — это хорошо, но мне хотелось найти что-то такое, что могло бы сделать нашу еду богаче. Мы ведь теперь не бежим, Ульф. Нам нужно думать о том, как жить дальше, когда придут долгие туманы.

Ульф слушал ее и вдруг его лицо изменилось. Тень сна, та самая козочка, которую он нес на плечах в своем кошмаре, всплыла в его памяти не как ужас, а как озарение.