Соль-диез малой октавы

Он не ответил тогда. Он был молод, зол и уверен, что изобретатель просто боится будущего. Но сейчас, спустя полжизни, слова всплыли — ясные, как в день того разговора.

«Ты был прав, Нэно. Только ты не видел того, что видел я. Пустые холодильники. Детей, которые умирали от того, что нечем топить. Ты испугался и спрятал формулу. Я выбрал меньшее зло.»

Он поднялся — тяжело, опираясь на подлокотники, чувствуя, как отзываются болью суставы локтей. У двери обернулся. Зал был пуст, экраны темны, только дождь продолжал хлестать по стеклу, разбиваясь о невидимую броню башни — миллиарды капель, ни одна не способна проникнуть внутрь. Такой была и его жизнь: сплошная броня, сквозь которую не проходило ни капли сомнения. Почти.

***

Вертолётные огни разлетелись прочь от башни, растворяясь в ночном небе — красные, зелёные, белые точки, которые на секунду зависали над городом и падали вниз, к домам, к людям, не догадывающимся, какое будущее им сегодня придумали.

Двери лифта сомкнулись за спиной Радмилы. Кабина провалилась вниз, и тишина навалилась такая, что собственный пульс отдавал в виски громче, чем только что стихшие голоса совета.

Её кабинет располагался этажом ниже — достаточно близко, чтобы быть под рукой, и достаточно далеко, чтобы не чувствовать постоянного давления власти. Она вошла, не включая верхний свет. Только настольная лампа под зелёным абажуром выхватывала из темноты полированную столешницу, аккуратные стопки бумаг и фотографию в простой рамке: пожилая женщина с усталыми глазами у калитки деревенского дома.

Она опустилась в кресло, не снимая пиджака. В ушах всё ещё держался собственный голос: «Люди — переменчивый фактор». И ответ Артура, обжигающе ровный: «Это был бы не инструмент, а оружие». Наивный мальчик. Всё вокруг уже давно стало оружием: деньги, информация, молчание. Она просто умеет с этим жить и научилась не задавать вопросов, на которые не хочет знать ответов.

Радмила набрала номер. Длинные гудки пошли гулять по линии — раз, два, три, — и на третьем щелчке ответили ровно, по-служебному, тем голосом, который не выдаёт ни эмоций, ни времени суток, ни того, спал ли человек до звонка или ждал его:

— Ждана Попович, склад временного хранения, слушаю.

— Архив Дворчака уже привезли?

— Сегодня утром, госпожа Вукотич. Из дома усопшего. Один контейнер, опечатан. Ожидаем распоряжений.

Радмила помедлила, глядя на своё отражение в тёмном окне. За стеклом — ночной город, россыпь огней, каждый из которых чья-то жизнь. Перед глазами стояли другие лица: тощие девочки в серых комбинезонах, зачисленные в центральную лабораторию в начале месяца, — девочки с цепким немигающим взглядом, идеальный портрет в рамке должностных инструкций. Те, кого семь лет назад приказали пометить в базе «Посейдона» как «перспективный актив» и сразу зачислить в проект «Икар». Она не спрашивала зачем. Она научилась не спрашивать.

— Не вскрывайте, — в голосе скользнула та осторожная расчётливость, что позволяла ей выживать в совете столько лет. Не страх — опыт. — Я заеду сама. Завтра утром.

— Будет исполнено.

Она отключилась, положила трубку рядом с аппаратом, не глядя. Взяла фотографию матери, провела пальцем по стеклу — коротко, бережно. Вернула на место, открыла нижний ящик стола. Там, под папками с отчётами за прошлые годы — упаковочная бумага, пластиковые разделители, — лежал плоский кейс из матового металла. Четыре цифры на замке: дата рождения матери. Ничего оригинального, но достаточно, чтобы никто не угадал. Крышка щёлкнула, приподнялась, открывая взгляду стопку старых кремниевых пластин, тонких как лезвие, и портативный ридер к ним.

Её личный архив. Страховка. Данные на каждого члена совета, на каждого ключевого инженера, на каждого оператора, прошедшего через её кабинет. Даже на Мико Бранковича. Особенно на Мико Бранковича. В этом мире нет более опасного врага, чем человек, которому ты доверяешь, и нет более ценного актива, чем его тайна.

Сорок девять лет молчания Нэно. Интересно, что старик прятал в своём доме? Что-то, отчего Крешич нервно поглаживал пальцы? Что-то, что может оказаться ценнее всех патентов «Посейдон Индастриз»?

Она закрыла кейс, убрала обратно, задвинула ящик и посидела неподвижно ещё минуту, глядя в тёмное стекло. Подумав, снова сняла трубку телефона и нажала символ «повтор».

— Ждана? Это снова Вукотич. Кто сейчас возглавляет профсоюз в Плоче?

Пауза. Шорох бумаги. Щелчок клавиши.

— Стане Илич. Сорок два года. Стаж на производстве — пять лет. Двое детей, жена в декрете. Жалоб нет, приводов нет, характеристики положительные. Но в последние три месяца посещал четыре собрания, которые служба безопасности классифицировала как «потенциально конфликтные».

Радмила кивнула — в пустоту, в темноту, в своё отражение, которое кивнуло в ответ.

— Завтра пришлите мне его личное дело. До обеда.

— Будет исполнено.

Она положила трубку. Выключила лампу. Комната утонула в темноте, и только огни города за окном продолжали гореть — равнодушные, далёкие, прекрасные. Радмила посидела ещё несколько минут, собираясь с мыслями. Поднялась, поправила пиджак, взяла сумку, у двери обернулась. На секунду ей показалось, что фотография матери смотрит на неё — внимательно, как смотрит тот, кто знает ответ, но не хочет его подсказывать.

Она выключила свет и вышла. Дверь мягко встала на место.

ГЛАВА 4. Смотритель

Монотонная капель — слепой метроном, отсчитывающий последние секунды умирающего дома. Она падала с прогнившей кровли на раздробленный кафель в углу прихожей, и пустое эхо уносило этот звук в тёмные коридоры, где он терялся, не находя ответа.

Осень размякла на земле бурым ковром гниющего гербария — листья превратились в труху, смешались с грязью, и уже нельзя было разобрать, где кончается природа и начинается разложение.

В комнате на втором этаже, где единственное стекло срослось с пылью и паутиной в мутную массу, пропускавшую свет как сквозь грязный бинт, пахло временем. Не Историей — нет. Историей пахнут старые казармы и походные костры, порохом и потом, победой и поражением. Здесь же пахло простой, безысходной затратой дней: осыпающейся штукатуркой и кислым, металлическим дыханием пустых гильз в углу — напоминанием о том, что когда-то здесь была жизнь, а теперь только ожидание.

Маркус закурил. Сигарета в полумраке вспыхнула жалким протестом против всеобщего угасания — маленький оранжевый цветок, распустившийся на секунду и сразу увядший. Дым — единственное, что ещё двигалось здесь по своей воле. Он тянулся к потолку ленивыми кольцами, сливаясь с тенями, копившимися по углам, словно обрывки памяти, которые не могут сложиться в целое.

Товарищи? Слово рассыпалось в труху, едва коснувшись языка. Они остались в другом эшелоне времени: молодые, небритые, делящие последнюю пачку «Дрины». Случайная подборка тел, которую на коротком отрезке назвали ротой, а впоследствии легко разобрали на дроби.

Отнять сон — глубокий, без сновидений, когда просыпаешься не от крика, а потому что выспался. Отнять здоровье — лёгкие, помнящие осколки, колено, предсказывающее дождь точнее метеосводок. И вычесть из себя всё, что осталось: привычку смотреть на двери, умение замирать по первому щелчку, рефлекс падать на звук, похожий на свист. Оставить в промозглом доме, где единственным свидетелем становится неумолимая капель. Она не утешала. Она протоколировала убыль — капля за каплей, день за днём, пока однажды не окажется, что и записывать нечего.

Он придавил окурок о подоконник. Дерево, испещрённое чёрными кратерами от сотен таких же потушенных сигарет, беззвучно приняло новую окалину — покорно, как принимало всё.

Злость — химическая реакция, на которую не осталось реагентов. Когда-то она горела ярко, согревала, заставляла двигаться. Теперь просто пепел. Оставалась костная усталость, сросшаяся со стальным стержнем хронической боли и нестихающим звоном.

Время до встречи растянулось резиновой петлёй — медленно, мучительно, сжимаясь вокруг горла. Сидеть, слушая капель, — значило сойти с ума. Идти — признать уязвимость.

Внизу, на кривом гвозде, вросшем в балку, висела полевая куртка. Отсыревшая ткань впитала все запахи минувших лет: пот, машинное масло, дождь, порох — единый невыводимый аромат, который невозможно описать, но можно узнать с закрытыми глазами. Он надел её. Ткань привычно легла на плечи вторым слоем кожи. Дверь подалась с низким стоном — дом вздохнул, выпуская его, как выпускают застоявшийся воздух из лёгких. Ветер немедленно налетел, шаря по карманам. В правом — сквозняк, в левом — смятый ком телеграммы с размытым штемпелем.

Коноба в Язе в межсезонье пустовала — те несколько столиков, что летом занимали туристы, сейчас стояли сиротливо, покрытые тонким слоем пыли. Запах вчерашней рыбьей чорбы смешивался с хлоркой и солью, въевшейся в дерево так глубоко, что никакая уборка не могла её изгнать. Маркус сидел у окна, наблюдая, как редкие остатки дождя разбиваются о тёплый асфальт набережной — летние камни ещё хранили тепло, и вода, касаясь их, превращалась в пар. На столе — недопитый стакан ракии и пачка «Дрины». Он курил уже третью сигарету, хотя обещал себе бросить — как обещал каждое утро последние семь месяцев.

Вахта на северном терминале «Посейдон Индастриз» закончилась «сокращением штата» — красивой формулировкой, за которой пряталась простая реальность.