Трансплантация тела к голове. Метафизическая вертикаль трансплантационной этики

«Вот представьте: человек покинул этот мир, его бессмертная душа отлетела в вечность, но головной мозг физически еще остается внутри остывающего тела. Разве этот мозг, оставшись без своей духовной искры, без души, не является в ту же секунду мертвым? И разве имеем мы право пересаживать его другому существу? Никогда не следует опрометчиво отождествлять материальный мозг с нематериальной душой. Да, в земной жизни мозг связан с ней таинственным, непостижимым образом, но по своей сути он — не более чем физическое орудие, биологический инструмент нашей высшей нервной деятельности. А вот то, как именно божественная душа проявляет себя через этот инструмент высшей нервной деятельности, скрыто от нас плотной завесой. Это великая и неприкосновенная тайна Творца. Однако душа совершенно четко и осязаемо заявляет о себе в нашем мире, а человеческий разум — это лишь скромный помощник, который помогает нам облекать в земные слова то, что посылает нам душа. Разве я не прав, почтенные коллеги?» — с легкой, мудрой улыбкой обратился тогда Абдилатип-ажы к притихшему залу.

Размышления о пересадке головного мозга

Каракулов мысленно отметил безупречную, глубокую логику этого человека. Оспорить или опровергнуть его суждения было решительно невозможно.

«Никому из смертных не дано доподлинно знать, в каких именно потаенных тайниках и глубинах нашего существа хранится память о пережитых событиях. Это великая загадка, область, абсолютно недоступная для нашего ограниченного понимания, и здесь мы обязаны благоговейно остановиться», — уверенно, четко и веско произнес тогда Абдилатип-ажы.

И ведь неслучайно в народе говорят, что человеческая память по природе своей милосердна. Она обладает удивительным свойством стирать, предавать забвению тяжелые, мрачные воспоминания, бережно сохраняя лишь светлые, радостные и чистые мгновения прошлого. И всё это — не что иное, как осязаемые проявления нашей бессмертной души, которая по самой своей сути несет в себе божественное начало. «Разве я в чем-то не прав, уважаемые коллеги?» — звучал в ушах профессора его голос.

В тот момент Каракулов поймал себя на очень важной мысли: «Вот-вот, именно так. Именно поэтому пора наконец признать чистой иллюзией расхожее убеждение, будто в вопросах истинного гуманизма и человечности религиозные догмы обладают неким исключительным правом на абсолютную истину». Внимательно слушая выступления остальных участников того памятного междисциплинарного круглого стола, доктор пришел к однозначному выводу: в целом консолидированная позиция ведущих религиозных конфессий сводится к тому, что для человеческого существа трансплантация донорского головного мозга является шагом абсолютно неприемлемым и противоестественным.

Ведь чужой мозг неизбежно принесет с собой чужие знания, чужие паттерны восприятия, иные чувственные ощущения и, главное, чужую память. А память, как ни крути, неразрывно вплетена в структуру души. Конечно, с чисто анатомической точки зрения мозг состоит из колоссального множества миллионов тончайших микропроводников и нейронных сетей, которые своей организацией отдаленно напоминают сверхсложную, футуристическую компьютерную систему. Разумеется, в этой системе предусмотрены свои биологические накопители и материальные носители информации. Однако сама область памяти и сознания намертво, невидимыми узами связана с нашей духовной составляющей, которая лишь проявляет и материализует себя в земном мире через призму высшей нервной деятельности.

— Да-а… Пересадка головного мозга — это действительно бездонный, пугающий океан философии, — негромко произнес профессор вслух, прерывая собственные мысли.

По авторитетному мнению многих современных теоретиков и футурологов, пересаживая голову (или, точнее, изолированный мозг) одного индивида к физическому телу другого, ученые на выходе получают принципиально новую, глубоко специфическую квазиличность. Но задумывался ли кто-нибудь всерьез, каковы будут неизбежные социальные, этические и правовые последствия подобного шага? Последствия… Последствия… Эхо этого эксперимента может оказаться поистине разрушительным для привычных устоев цивилизации.

Каракулов глубоко вздохнул, утомленно потер виски и не спеша прошел к своему рабочему столу. Опустившись в глубокое кожаное кресло, он задумчиво уставился в темное окно, за которым раскинулся ночной город.

«И всё же, если попробовать взглянуть на эту острейшую проблему сквозь призму классического философского осмысления, — продолжал он свои рассуждения, — если попытаться детально проанализировать и научно обосновать насущные запросы современной трансплантологической практики, то для нас будет чрезвычайно полезно и поучительно углубиться в саму историю зарождения трансплантологии, изучить её исходные, потаенные мотивы».

Как истинный ученый, Каракулов прекрасно понимал: любые доводы, выдвигаемые обывательским обществом, социологами, юристами и публицистами, академический философ обязан рассматривать лишь как приблизительные, гипотетические и сугубо относительные вердикты. Ведь для подлинного мыслителя наивысшую ценность представляют чистые научные знания и фундаментальные законы бытия. Его интересуют не мелкие прикладные подробности конкретной науки, а её базисные, принципиальные результаты, исторический путь и, в особенности, сам методологический аппарат научного поиска.

Но здесь неизбежно возникало одно грандиозное, роковое «но»… Свободен ли сам философ или ученый от тех жестких, непреодолимых ограничений и субъективных рамок, которые накладывает на него его собственная биологическая человеческая природа? В какой вообще мере нам дано преодолеть эту пресловутую человеческую субъективность и предвзятость? Способны ли мы в принципе узнать хоть что-то достоверное о том, чем является этот Мир на самом деле, в противовес тому, каким он ежеминутно представляется нашему несовершенному восприятию?

«Пожалуй, Виктора Франкенштейна и его многочисленных идейных последователей нам придется безоговорочно признать выдающимися, пассионарными личностями, подлинными основателями, первопроходцами и главной движущей силой всей современной трансплантационной хирургии — разве этот факт не очевиден и не бесспорен?» — отрешенно размышлял профессор.

Он отдавал себе отчет в том, что обязан мыслить исключительно категориями общих понятий, оперировать абстрактными величинами и оставаться предельно беспристрастным судьей. Однако парадокс и ирония ситуации заключались в том, что чрезмерная общность и холодная беспристрастность в мышлении зачастую служат совершенно противоположным, взаимоисключающим целям.

Каракулов мысленно задал себе вопрос: «Стоит ли мне сейчас избрать для себя осознанную стратегию тотального сомнения?» Но тут же сам себе и ответил: сомневаться всегда, непрерывно и абсолютно во всем — значит полностью лишить собственный разум возможности двигаться вперед, заблокировать любое развитие и обречь себя на ментальный паралич. Тогда как же поступить? Какой путь выбрать?

«Или же будет правильнее принять так называемую стратегию инерционного, эволюционного развития? — думал он. — Исходить из постулата, что свою мировоззренческую позицию имеет смысл менять лишь тогда, когда перед тобой открывается более глубокая, емкая и научно обоснованная альтернатива».

Для практикующего врача это, безусловно, был бы самый разумный, взвешенный и безопасный выход из затянувшегося экзистенциального тупика. И Кубат Бакирович с грустной усмешкой отметил про себя, что именно эту удобную, прагматичную и смелую позицию сегодня активно защищают и продвигают сторонники радикального трансгуманизма.

Семинар по трансплантологии

Проведение семинара, целиком посвященного феномену Франкенштейна, намеренно запланировали на субботу. Этот день традиционно считался в коллективе относительно спокойным, располагающим к неторопливым дискуссиям и свободному, неформальному обмену мнениями. Именно по этой причине заседания Ученого совета клиники тоже всегда переносили на субботнее утро.

Открывая заседание, директор клиники особо подчеркнул, что сама идея организовать подобный масштабный обмен мнениями по заявленной теме родилась еще в первые месяцы после того, как в стенах их учреждения была осуществлена беспрецедентная операция по пересадке головного мозга. С того памятного события утекло уже немало воды, и сотрудникам заблаговременно порекомендовали перечитать знаменитый готический роман Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», а также пересмотреть культовые киноверсии этого произведения, чтобы сегодняшнее обсуждение вышло по-настоящему глубоким и продуктивным.

— Тем не менее, — добавил директор, — мы предварительно поручили нашему молодому коллеге Тилеку подготовить емкий аналитический обзор основных сценарных идей, сюжетов и метаморфоз, запечатленных в мировой литературе и кинематографе по данной теме.

Тилек поднялся на трибуну и сообщил собравшимся, что мотивы трансплантации головы и конструирования нового тела легли в основу колоссального количества художественных произведений, а в мировом кино было создано более тридцати полнометражных лент на этот сюжет.

— К примеру, в 1967 году режиссер Теренс Фишер снял культовую картину «Франкенштейн создал женщину», — увлеченно рассказывал Тилек. — В этом фильме гениальному ученому удается осуществить метафизический эксперимент: он пересаживает душу своего трагически погибшего молодого ассистента в физическое тело его трагически ушедшей возлюбленной. Однако в этом причудливом и противоестественном союзе плоти и духа главным, доминирующим началом становится то, что этот союз изначально породил — а именно смерть. Основная забота Франкенштейна в данной киноленте сводится к поиску ментальных способов разрушить те внутренние барьеры и «фильтры», которые упрямо мешают воскрешенной душе вернуться к полноценному земному бытию, не неся на себе неизгладимого клейма пережитой гибели.

Два года спустя, продолжал ассистент, этот же британский кинорежиссер подарил миру следующую картину под красноречивым названием «Франкенштейн должен быть уничтожен». Сюжетная линия здесь закручена вокруг того, что безумный барон похищает из психиатрической лечебницы своего бывшего коллегу по научным изысканиям — профессора Брандта. Последний находится при смерти из-за неизлечимого сердечного недуга. Желая во что бы то ни стало спасти уникальные знания профессора, Франкенштейн решается на отчаянный шаг: он извлекает его здоровый головной мозг и ювелирно пересаживает его в черепную коробку другого человека — профессора Рихтера.

— В итоге Брандт благополучно приходит в сознание внутри совершенно чужой телесной оболочки, — резюмировал Тилек. — Но вместо радости спасения он испытывает глубочайший шок и экзистенциальный ужас от созерцания своего нового, неузнаваемого облика в зеркале. Его терзает невыносимая мука: он осознает, что навсегда потерял прежнюю физическую идентичность. В финале картины, разрываемый внутренними противоречиями и метафизической болью, этот обновленный профессор жестоко мстит своему создателю, поджигая замок барона и увлекая Франкенштейна вместе с собой в очищающее пламя.

Профессор Каракулов, сидевший в первом ряду, слушал доклад своего ученика с явным интересом. Эти кинематографические метафоры странным, почти мистическим образом перекликались с его собственными ночными мыслями и той реальной драмой, которая сейчас разворачивалась в реанимационном отделении клиники.

В этот момент его размышления прервал Сапар Туманович — заведующий реанимационной службой. Он осторожно приоткрыл тяжелую дубовую дверь конференц-зала и, отыскав глазами Каракулова, сделал ему едва заметный, но очень настойчивый знак рукой. В этом жесте угадывалось крайнее волнение.

Профессор мгновенно считал этот безмолвный сигнал. Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания коллег и не нарушать плавное течение семинара, он тихо поднялся с кресла и на цыпочках покинул зал, аккуратно прикрыв за собой дверь. В коридоре его уже ждала Бакыт Капаровна. На ее лице блуждала странная, взволнованная улыбка.

— Что случилось, Сапар Туманович? Рассказывайте скорее, — нетерпеливо вымолвил Каракулов, чувствуя, как сердце предательски заколотилось в груди.

— Кубат Бакирович, с вас причитается, и очень по-крупному! — загадочно и торжественно протянул реаниматолог, с трудом сдерживая триумфальные нотки в голосе. — Ваш подопечный… Он невероятно стабильно удерживает энцефалограмму на четкой, ритмичной линии вот уже в течение шести часов подряд!

Ученые стремительно вошли в реанимационную палату. Теперь всё внимание присутствующих медиков было намертво приковано к мерцающим мониторам мозговой активности. На светящемся табло аппарата все двенадцать тонких зеленых линий слаженно, синхронно и безупречно вычерчивали живую, ритмичную волну электрических импульсов головного мозга.

— Боже мой, это же просто фантастика! Вот это здорово! — взволнованно воскликнула Бакыт Капаровна, всплеснув руками.

В палате мгновенно воцарилось невероятное, бурное оживление. Сдерживаемые доселе эмоции вырвались наружу: возгласы искреннего врачебного удивления перемешались со словами глубокого восхищения и триумфа. Дежурные доктора и реаниматологи плотным кольцом окружили Каракулова, шумно поздравляя его и на радостях дружески хлопая профессора по плечу. Это была чистая, неподдельная профессиональная радость людей, прикоснувшихся к настоящему чуду!

— Великолепная, ювелирная работа! Огромное спасибо всей дежурной бригаде! — искренне поблагодарил Каракулов уставших сотрудников, и его голос слегка дрогнул от нахлынувшего чувства облегчения. — Ну что, коллеги, я от всей души поздравляю нас всех! Только теперь, основываясь на этих неопровержимых объективных данных, мы имеем полное право официально констатировать: наша беспрецедентная операция увенчалась успехом.