796 ударов в минуту. Корень

— Осторожничаю, — поправил Оливер.

Теодор поднял голову. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, щёки впали. Но глаза — те же, что и раньше: холодные, цепкие, полные расчёта.

— Мудро, — сказал он. — В тюрьме легко забыть, кто ты. Но я не забыл. И ты не забывай.

— Зачем ты хотел меня видеть?

— Поговорить, — Теодор кивнул на стул в углу камеры — единственный, кроме кровати. — Садись. Не бойся. Я безоружен.

Оливер сел. Не потому, что поверил — потому, что хотел показать: он не боится.

— Ты победил, — сказал Теодор. — Поздравляю.

— Это не победа, — ответил Оливер. — Это начало.

— Начало чего? — Теодор усмехнулся — криво, безрадостно. — Начало конца? Ты думаешь, ты что-то построил? Ты разрушил. А строить — не твоё.

— Москва строит.

— Москва? — Теодор рассмеялся — сухо, хрипло. — Москва — пешка. Хороший командир, плохой правитель. Она не умеет убеждать. Она умеет только приказывать.

— А ты умеешь убеждать, — сказал Оливер.

— Умел, — поправил Теодор. — Теперь — нет. Мои сторонники разбежались. Мои соратники предали. Моя армия — в руинах.

— Ты сам выбрал этот путь, — сказал Оливер.

— Какой путь? — Теодор посмотрел на него в упор.

— Путь диктатора.

— Я выбрал путь порядка, — ответил Теодор. — А порядок требует силы. Вы это поймёте. Рано или поздно. Когда голод усилится, когда люди начнут бунтовать, когда Совет развалится — вы вспомните обо мне.

— Мы не станем тобой, — сказал Оливер.

— Станете, — Теодор покачал головой. — Или станете хуже. Москва уже сейчас хочет казнить всех, кто служил Правлению. А вы её останавливаете. Но надолго ли?

— Мы судим по закону.

— По какому закону? — Теодор усмехнулся. — Вы его ещё не написали. Вы даже не знаете, с чего начать.

Оливер молчал.

— Ты наивен, Оливер, — продолжил Теодор. — Всегда был наивен. Думал, что можно изменить мир добром. Думал, что люди будут благодарны. А они хотят есть. И когда ты не сможешь их накормить — они придут к тебе с вилами.

— К тебе они уже пришли, — заметил Оливер.

— Ко мне пришли те, кого я обидел, — ответил Теодор. — А к тебе придут те, кому ты не помог. Разница большая.

Он откинулся на стену, закрыл глаза.

— Зачем ты позвал меня? — снова спросил Оливер. — Не для того же, чтобы читать нотации.

— Я хочу предложить сделку, — сказал Теодор, не открывая глаз.

— Какую?

— Ты выпускаешь меня. Я ухожу за Стену. Навсегда. В обмен — информация о тайниках с оружием, о бывших цензорах, о планах, которые не успели осуществить.

— Ты думаешь, я соглашусь?

— Нет, — Теодор открыл глаза. — Но я должен был попробовать.

Он посмотрел на Оливера долгим, изучающим взглядом.

— Ты стал другим, — сказал он. — Раньше в тебе было больше сомнений. А теперь…

— А теперь?

— Теперь ты уверен. В себе. В своей правоте. Это опасно.

— Почему?

— Потому что уверенность — первый шаг к тирании, — ответил Теодор. — Ты думаешь, я не был уверен? Я был. В каждом своём шаге. В каждом решении. Я знал, что поступаю правильно. И вот где я.

Оливер встал.

— Разговор окончен, — сказал он.

— Окончен, — согласился Теодор. — Но помни мои слова. Они тебе пригодятся.

Оливер повернулся и направился к двери.

— Оливер, — окликнул его Теодор. — Твой отец… он знает, что скрывается в «Пепельном горизонте»?

Оливер замер, не оборачиваясь.

— Что ты знаешь о «Пепельном горизонте»? — спросил он.

— Достаточно, чтобы не соваться туда без подготовки, — ответил Теодор. — Но ты всё равно полезешь. Потому что ты — Кейн. А Кейны не умеют слушать.

Оливер вышел, не сказав больше ни слова.

Лис ждал его за стеклом.

— Ну как? — спросил он, когда Оливер вышел в коридор.

— Он не изменился, — ответил Оливер.

— А ты ожидал другого?

— Нет, — Оливер покачал головой. — Но я надеялся.

— На что?

— На то, что он хотя бы притворится раскаявшимся.

Лис усмехнулся.

— Теодор не умеет притворяться, — сказал он. — Он всегда говорит то, что думает. Это и делало его опасным.

Они пошли к выходу.

— Что он сказал про «Пепельный горизонт»? — спросил Лис.

— Что там что-то есть, — ответил Оливер. — Что-то, что Правление прятало.

— И ты хочешь это найти?

— Я хочу накормить людей, — ответил Оливер. — А остальное — потом.

Они вышли на улицу, и солнечный свет ударил в глаза.

Впереди была экспедиция в шахту.

Впереди была тьма.

ГЛАВА 6. Старые Друзья

Марк пришёл в школу под вечер, когда Оливер уже собирался закрывать класс.

Он стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и мял в руках старую, потрёпанную кепку — ту самую, в которой работал в шахте двадцать лет. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, руки дрожали — не от страха, от голода. Или от того и другого вместе.

— Здравствуй, Оливер, — сказал он, не поднимая глаз.

— Здравствуй, Марк, — ответил Оливер.

Они не виделись с того дня, когда Марк пришёл просить прощения, а Оливер простил. Прошёл месяц. Марк похудел, поседел, будто постарел на десять лет.

— Ты один? — спросил Оливер.

— Один, — Марк поднял голову. — Жена с дочкой дома. Ждут.

— Заходи.

Марк вошёл, огляделся. Увидел «Ундервуды» на столах, проекции на стенах — океан, небо, бумажного журавлика. Остановился, покачал головой.

— Красиво, — сказал он. — Я никогда не умел такого.

— Этому можно научиться, — ответил Оливер.

— Поздно мне, — Марк махнул рукой. — Я старый. Мне бы дожить спокойно, да детей вырастить.

Он замолчал. Оливер ждал.

— Я пришёл просить, — сказал Марк наконец. — Не за себя. За других.

— За кого?

— За бывших Корректоров, — ответил Марк. — Их хотят отправить в лагеря. Всех. Даже тех, кто просто стоял на посту. Даже тех, кто не стрелял.

— Это решает Совет, — сказал Оливер.

— А ты можешь повлиять на Совет, — Марк посмотрел на него. — Ты — герой. Тебя слушают.

— Не всегда, — ответил Оливер.

— Но ты попробуешь? — Марк сжал кепку так, что костяшки побелели.

Оливер помолчал.

— Почему ты за них просишь? — спросил он. — Они охотились на тебя. На твою семью. На всех нас.

— Потому что я знаю их, — ответил Марк. — Я работал с ними. Некоторые — просто люди. У них семьи, дети, старики. Они не хотели стрелять. Но боялись.

— Боялись чего?

— Правления, — сказал Марк. — Тюрьмы. Смерти. Мы все боялись. Ты тоже.

Оливер кивнул.

— Я попробую, — сказал он. — Не обещаю, но попробую.

— Спасибо, — Марк выдохнул. — Спасибо.

Он повернулся, собираясь уходить, но на пороге остановился.

— Оливер, — сказал он. — Ты идёшь в «Пепельный горизонт»?

— Откуда ты знаешь?

— Слухами земля полнится, — ответил Марк. — Я хочу с тобой.

— Зачем?

— Я знаю те шахты, — сказал Марк. — Я работал там, когда они только открылись. Я знаю каждый штрек, каждый забой, каждый обвал.

— Это опасно, — сказал Оливер.

— Я старый шахтёр, — ответил Марк. — Для меня опасность — это когда дома нет хлеба.

Оливер смотрел на него долго, внимательно.

— Завтра на рассвете, — сказал он. — У входа в шахту.

— Приду, — пообещал Марк и вышел.

Лис появился из соседней комнаты, где, оказывается, стоял и слушал.

— Ты ему веришь? — спросил он.

— В том, что он хочет помочь — да, — ответил Оливер. — В том, что он не боится — нет.

— И всё равно берёшь его с собой?

— Он нужен нам, — сказал Оливер. — Он знает шахты. А мы — нет.

— А если он предаст? — спросил Лис. — Как в прошлый раз?

— Тогда я сам отведу его к Совету, — ответил Оливер. — Но я не думаю, что он предаст.

— Почему?

— Потому что он пришёл сам, — сказал Оливер. — Потому что он просил не за себя. Потому что в его глазах — не страх, а надежда.

Лис покачал головой.

— Ты слишком доверчив, Кейн.

— Может быть, — согласился Оливер. — Но без доверия мы не построим новый мир.

Он подошёл к окну, посмотрел на закат.

— Завтра мы уходим в шахту, — сказал он. — Запасы еды на исходе. Люди голодны. Мы должны найти то, что Правление спрятало.

— А если там ничего нет? — спросил Лис.

— Тогда будем искать дальше, — ответил Оливер. — Другого выхода нет.

Он повернулся к Лису.

— Ты готов?

— Нет, — честно ответил Лис. — Но я иду.

— Почему?

— Потому что ты идёшь, — сказал Лис. — А без меня ты пропадёшь.

Оливер усмехнулся.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари, — ответил Лис. — Лучше подготовь снаряжение. В шахтах темно. А в темноте легко заблудиться.

Он вышел.

Оливер остался один в классе, сжимая в руках старый «Ундервуд».

Завтра он снова спустится в темноту.

Завтра он увидит то, что Правление прятало десятилетиями.

Завтра он узнает правду.

ГЛАВА 7. Суд

Суд над бывшим начальником «исправительной школы» должен был стать первым показательным процессом. Москва настояла на открытом заседании — на площади, чтобы все видели, чтобы все знали: старое правосудие умерло, новое будет честным.

Оливер не хотел присутствовать. Но Москва сказала: «Ты должен. Ты — лицо новой власти. Люди хотят тебя видеть».

Он пришёл за час до начала. Площадь была заполнена — тысячи людей, молчаливых, напряжённых, голодных. В центре, на временной трибуне, стояла скамья подсудимых. Пустая.

— Кого судят? — спросил Оливер у Лиса, который стоял в оцеплении.

— Бывшего начальника школы № 7, — ответил Лис. — Той самой, где «перевоспитывали» детей.

— Как его зовут?

— Белов, — Лис поморщился, будто имя было горьким на вкус. — Сергей Белов. Тридцать лет служил Правлению. Лично отправил в утиль больше сотни детей.

— Доказательства есть?

— Есть, — кивнул Лис. — Свидетели. Документы. Его собственные показания.

— Он признал вину?

— Нет, — ответил Лис. — Он говорит, что выполнял приказы.

Оливер замолчал.

«Выполнял приказы». Он слышал эту фразу раньше. От Марка. От бывших Корректоров. От людей, которые делали ужасные вещи, потому что боялись.

Но дети.

Сотни детей.

— Где он? — спросил Оливер.

— Внизу, в фургоне, — Лис кивнул на чёрный автомобиль у края площади. — Ждут сигнала.

— А судьи?

— Временный трибунал, — Лис показал на трибуну, где сидели пять человек — трое из Совета, двое из «Молчаливых», выбранных народом. — Москва председательствует.

— Почему не профессиональный судья?

— А где их взять? — усмехнулся Лис. — Все судьи Правления в тюрьме. Ждут своих процессов.

Оливер кивнул.

— Когда начинаем?

— Через десять минут, — ответил Лис. — Ты будешь говорить?

— Нет, — сказал Оливер. — Я буду слушать.

Белова вывели из фургона под конвоем.

Он был невысоким, полным, с красным лицом и маленькими, заплывшими глазами. Роба сидела на нём мешком — видимо, брали из запасов Правления, а там шили на другой размер.

Толпа загудела, зашепталась. Кто-то выкрикнул: «Убийца!», кто-то плюнул в сторону подсудимого. Конвоиры подвели Белова к скамье, усадили.

Москва встала.

— Граждане Метрополиса, — сказала она, и её голос разнёсся над площадью, усиленный динамиками. — Сегодня мы начинаем первый открытый суд. Не такой, как при Правлении. Не тайный. Не подстроенный. Суд, где каждый может видеть, слышать и понимать.

Она помолчала.

— Подсудимый — Сергей Белов, бывший начальник «исправительной школы» № 7. Ему предъявлены обвинения в преступлениях против детей, против человечности, против будущего нашего Города.

Толпа загудела снова — громче, злее.

— Слово предоставляется обвинению, — Москва села.

Обвинителем был молодой парень — один из бывших заключённых школы № 7. Он говорил тихо, сбивчиво, но каждое его слово было как удар ножом.

Он рассказывал о пытках. О голоде. О холоде. О том, как детей заставляли работать на износ, а потом «стирали» тех, кто не выдерживал.

Он называл имена.

Толпа плакала.

Белов сидел, опустив голову, и не поднимал глаз.

Когда обвинитель закончил, Москва спросила:

— Подсудимый, вы признаёте свою вину?

Белов поднял голову.

— Я выполнял приказы, — сказал он. Голос его был хриплым, но спокойным. — Я не хотел никому зла. Я просто работал.

— Вы работали, — сказала Москва. — А дети умирали.

— Они умирали не от моих рук, — ответил Белов. — Я не убивал. Я только…

— Что? — спросила Москва. — Что вы только?

— Я только подписывал бумаги, — сказал Белов.

Толпа взорвалась. Кто-то закричал: «Казнить!», кто-то заплакал, кто-то попытался прорваться к трибуне. Конвоиры едва сдерживали натиск.

Москва подняла руку.

— Тишина! — крикнула она.

Площадь замерла.

— Суд удаляется на совещание, — сказала Москва. — Решение будет объявлено через час.

Она встала и ушла за трибуну. Судьи — за ней.

Оливер стоял в толпе, сжимая кулаки.

Он думал о детях, которых никогда не знал. О тех, кто не дожил до свободы. О тех, кто выжил, но навсегда остался сломленным.

Он думал о Тиме, который не говорил год.

Он думал о Марке, который просил за бывших Корректоров.

— Ты как? — спросил Лис, подходя ближе.

— Плохо, — честно ответил Оливер.

— Это только начало, — сказал Лис. — Таких процессов будут сотни.

— Я знаю, — Оливер посмотрел на него. — И это пугает меня больше, чем битва с Теодором.

— Почему?

— Потому что в битве я знал, кто враг, — ответил Оливер. — А здесь… здесь враг внутри нас. Жажда мести. Желание наказать. Страх, который превращает нас в монстров.

Лис молчал.

Через час судьи вернулись.

Москва встала, развернула лист бумаги.

— Суд приговорил Сергея Белова к двадцати годам трудовых лагерей, — сказала она. — С конфискацией имущества и пожизненным запретом занимать руководящие должности.

Толпа загудела — кто-то одобрительно, кто-то возмущённо. «Мало!» — крикнула женщина с ребёнком на руках. «Смерти ему!» — поддержал кто-то из задних рядов.

Белов стоял, не поднимая головы. Конвоиры увели его.

Москва посмотрела в толпу, нашла глазами Оливера.

— Суд окончен, — сказала она.

Оливер догнал её у выхода с площади.

— Ты могла дать больше, — сказал он.

— Могла, — согласилась Москва, не останавливаясь. — Но тогда следующий судья даст ещё больше. А потом мы вернёмся к смертной казни, как при Правлении.

— Двадцать лет — это много, — сказал Оливер.

— Он убил сотни детей, — ответила Москва. — Двадцать лет — это милосердие.

— Милосердие?

— Он жив, — Москва остановилась, повернулась к Оливеру. — Его жертвы — нет. Это милосердие.

Оливер молчал.

— Ты не согласен? — спросила Москва.

— Не знаю, — ответил Оливер. — Я просто чувствую, что это неправильно.

— Что именно?

— То, что мы судим, — сказал Оливер. — Не за то, что он сделал. А за то, кто он.

— Он — убийца, — сказала Москва.

— Он — человек, который боялся, — ответил Оливер. — Как и мы все.

Они смотрели друг на друга долго, тяжело.

— Ты слишком добр, Оливер, — сказала Москва. — Это твоя сила и твоя слабость.

Она повернулась и ушла.

Оливер остался один на пустой площади.

Ветер доносил запах гари и голода.

ГЛАВА 8. Трещина

Оливер пришёл к Москве в тот же вечер.

Она жила в бывшей казарме Корректоров — комнатушке с голыми стенами, железной кроватью и столом, заваленным бумагами. Ни картин, ни проекций, ни даже цветка на подоконнике. Только функциональность. Только работа.

— Ты редко приходишь, — сказала Москва, не поднимая головы от документов. — Что случилось?

— Мне нужно поговорить, — ответил Оливер, садясь на единственный стул.

— О чём?

— О суде. О Белове. О том, куда мы движемся.

Москва отложила бумаги, посмотрела на него.

— Мы движемся к порядку, — сказала она. — Медленно, трудно, но движемся.

— К порядку? — переспросил Оливер. — Или к мести?

— Не путай, — Москва нахмурилась. — Месть — это когда я лично сворачиваю шею тому, кто убил моих друзей. Порядок — это когда я отдаю его в руки суда.

— А суд приговаривает к двадцати годам лагерей, — сказал Оливер. — За сотни убитых детей.

— Ты считаешь, что мало?

— Я считаю, что это не моё дело — считать, — ответил Оливер. — И не твоё. И не судей. Это дело закона.

— Закона, которого у нас нет, — напомнила Москва.

— Поэтому мы должны его написать, — сказал Оливер. — Прежде чем судить. А не наоборот.

Москва встала, прошлась по комнате.

— Ты предлагаешь отпустить всех, кто служил Правлению? — спросила она. — Пока мы будем писать законы?

— Я предлагаю не судить их в спешке, — ответил Оливер. — Посадить под домашний арест. Проверить каждого. А потом…

— А потом пройдут годы, — перебила Москва. — Люди ждут справедливости сейчас. Не через год. Не через десять лет. Сейчас.

— А если справедливость, которую мы дадим сейчас, окажется несправедливостью? — спросил Оливер.

Москва остановилась.

— Ты слишком много думаешь, — сказала она. — Это мешает тебе действовать.

— А ты слишком мало думаешь, — ответил Оливер. — Это мешает тебе видеть последствия.

Они смотрели друг на друга, и в воздухе повисло напряжение, которого не было даже в самые тяжёлые дни войны.

— Ты изменился, — сказала Москва. — Раньше ты был мягче.

— А ты была жёстче, — ответил Оливер. — Раньше ты говорила, что свобода важнее порядка.

— Порядок — это основа свободы, — сказала Москва. — Без порядка свобода превращается в хаос.

— А без свободы порядок превращается в тюрьму, — ответил Оливер.

Они замолчали.

— Ты идёшь в «Пепельный горизонт»? — спросила Москва.

— Да, — ответил Оливер. — Завтра.

— Я не могу тебя отпустить, — сказала Москва. — Ты нужен здесь.

— Я нужен там, — ответил Оливер. — Люди голодны. Если мы не найдём еду, Город взорвётся. И никакой порядок не поможет.

— Ты не единственный, кто может пойти.

— Я единственный, кто знает эти шахты, — сказал Оливер. — И кто не боится.

— Ты боишься, — поправила Москва. — Ты просто умеешь прятать страх.

Оливер встал.

— Я ухожу на рассвете, — сказал он. — Хочешь — благослови. Не хочешь — не надо.

Он направился к двери.

— Оливер, — окликнула Москва. — Будь осторожен.

Он обернулся.

— Я всегда осторожен, — ответил он. — Это ты безрассудна.

Он вышел.

Лис ждал его у входа.

— Ну как? — спросил он. — Помирились?

— Нет, — ответил Оливер. — Поругались.

— Это плохо.

— Это нормально, — сказал Оливер. — Мы разные. Мы всегда были разными.

— Раньше вы были заодно.

— Раньше был враг, — ответил Оливер. — Теперь врага нет. Есть только мы. И наши разногласия.

— И голод, — добавил Лис.

— И голод, — согласился Оливер.

Они пошли по тёмной улице, освещённой только золотым светом Постамента.

— Ты всё равно идёшь? — спросил Лис.

— Иду.

— Я с тобой.

— Знаю.

— Марк тоже идёт.

— Знаю.

— И Вера.

Оливер остановился.

— Вера? — переспросил он. — Откуда она узнала?

— У неё везде глаза, — ответил Лис. — Она предложила своих людей. И себя.

— Зачем?

— Хочет доказать, что она не враг, — сказал Лис. — Что её можно доверять.

— А можно?

— Не знаю, — честно ответил Лис. — Но она нам нужна. У неё есть снаряжение. Оружие. Люди.

— И условия, — понял Оливер.

— И условия, — кивнул Лис. — После экспедиции — место в Совете.

Оливер покачал головой.

— Политика, — сказал он. — Везде политика.

— Это называется «сотрудничество», — ответил Лис. — Мы даём им власть, они дают нам еду.

— А если они нас предадут?

— Тогда будем драться, — просто ответил Лис. — Как всегда.

Оливер посмотрел на небо — чёрное, беззвёздное, пустое.

— Когда-нибудь это закончится? — спросил он.

— Что?

— Борьба. Страх. Голод.

— Когда-нибудь, — ответил Лис. — Но не сегодня.

Они подошли к школе.

— Завтра на рассвете, — сказал Оливер. — У входа в шахту.

— Я буду, — пообещал Лис.

Они разошлись.

Оливер вошёл в школу, поднялся в класс, сел за свой стол.

Перед ним лежал «Ундервуд».

Он закрыл глаза и начал печатать.

Не проекцию. Не образ.

Просто — тишину.

ГЛАВА 9. Голос из Подполья

На четвёртую неделю после падения Правления в Городе появился новый голос.

Он приходил по ночам — тихий, шипящий, пробивающийся сквозь помехи на старых частотах, которые Амадей забыл заблокировать. Не трансляция Постамента — та была золотой, чистой, успокаивающей. Этот голос был другим. Колючим. Опасным.

— Граждане Метрополиса, — говорил он, и в каждом слове чувствовалась сталь. — Вы думаете, что победили. Вы думаете, что свободны. Но посмотрите вокруг. Ваши дети голодны. Ваши старики мёрзнут. Ваши улицы патрулируют те же люди, только в другой форме.

Оливер слушал эту трансляцию в школе, сидя за своим столом. Лис стоял у окна, сжимая в руках приёмник, который притащил Амадей.

— Кто это? — спросил Оливер.

— Не знаю, — ответил Лис. — Голос изменён. Но стиль… стиль мне кого-то напоминает.

— Теодора? — предположил Оливер.

— Нет, — покачал головой Лис. — Теодор говорил иначе. Он обещал порядок. Этот… этот обещает правду.

— Правду?

— Слушай, — Лис повернул регулятор громкости.

— …они называют это «Временным Советом», — продолжал голос. — Но кто выбрал этих людей? Голосовали ли вы за Москву? За Оливера Кейна? За тех, кто сейчас решает, кому жить, а кому умереть?

Трансляция зашипела, голос стал тише.

— Они говорят о свободе, но вводят карточки. Они говорят о справедливости, но судят без законов. Они говорят о будущем, но крадут ваше настоящее.

— Выключи, — сказал Оливер.

Лис нажал кнопку.

— Что думаешь? — спросил он.

— Думаю, что у нас появился новый враг, — ответил Оливер. — Или старый, но в новой маскировке.