Бытие. Сборник

Адаптация адаптацией, но то, что за мной начали ходить до самого дома, пугает до дрожи. Вчера возвращался с работы очень поздно, кругом темень, и кожей чувствую — за мной наблюдают. Сначала думал, показалось, списал на тени. Но потом услышал шаги. Отчётливый стук обуви по асфальту. Это не кошка и не собака, тем более что животных в этом городе я вообще не видел — ощущение, будто их всех здесь перетравили или вырезали. Я резко обернулся, а сзади — никого. Пустая улица. Либо я окончательно схожу с ума, либо здесь творится какая-то запредельная чертовщина.

Запись №7

Всё, с меня хватит. Я уезжаю! Это уже совсем не смешно. Сегодня я всё-таки поймал того, кто за мной хвостом тащится. Когда я заскочил в подъезд и поднялся к себе, то сразу кинулся к окну. Он стоял внизу и смотрел прямо на мой этаж. Вот откуда он узнал, в какой я квартире? Какие у него, к чёрту, сенсорные способности? Это выглядит за гранью реальности. Я не знаю, чем это кончится, если я останусь, так что планирую побег. Причём сделать это нужно максимально быстро, пока они не перешли к действиям.

Запись №8

У меня созрел план. Я соберу нехитрый механизм, который подожжёт квартиру, когда меня уже не будет внутри. Пока всё будет полыхать, я буду далеко в машине. Пускай думают, что я сгорел вместе со всеми своими вещами. Инсценирую самоубийство, чтобы они не бросились в погоню. Только так я смогу вырваться из этого проклятого места.

Запись №9

Всё едва не накрылось медным тазом. Когда наступил час икс, квартира почему-то не вспыхнула сразу, как я рассчитывал. Я сидел в машине, сердце колотилось в горле. И тут я увидел их. Целая толпа жителей вышла на улицу. Они не пытались тушить, не звали на помощь. Они просто стояли плотным кольцом вокруг моей машины и пялились на меня своими пустыми, улыбающимися лицами. В этот момент я сорвался. Просто вдавил педаль газа в пол и протаранил этот морок. Я гнал по трассе, не разбирая дороги, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что от страха даже забыл название города, из которого только что сбежал. И вспоминать его я не хочу.

ПАРАДОКС

Представьте себе обычный уютный вечер. Вы сидите в своей светлой комнате, отдыхаете и лениво листаете новости в телефоне. И вдруг натыкаетесь на статью о парне по имени Филипп Романович Пономарев. Текст так и пестрит восторгами: в свои восемнадцать Филипп добился всего, о чем только можно мечтать. Золотая медаль, красный аттестат, высшие баллы на всех экзаменах без исключения. Кажется, перед нами идеальный ученик, которого ждет невероятное будущее.

В конце статьи журналисты, сияя от гордости за юное дарование, задают ему стандартный вопрос:

— Филипп, как тебе это удалось? Что нужно делать другим, чтобы стать таким же успешным, как ты?

И парень отвечает совершенно спокойно, без тени радости:

— Меня просто заставили быть таким. Меня принудили.

Репортеры, конечно, тут же превратили это в шутку, мол, парень просто скромничает или устал от учебы. Но если вчитаться в описание дальше, становится не по себе. От этого Филиппа веет жутким хладнокровием. Такое ощущение, что внутри у него совсем нет эмоций, а человеческий фактор — та самая живая искра, которая есть в каждом из нас, — ему просто неведом.

Да, он стал успешным, он достиг всех возможных вершин. Но какой ценой? Глядя на него, видишь не полного сил юношу, а серого, выгоревшего человека. Он напоминает тех стариков, которые за долгую жизнь разучились радоваться новому и видеть в мире красоту. Филипп построил блестящую карьеру к восемнадцати годам, но при этом напрочь выжег в себе душу. А ведь именно это живое, духовное состояние и есть самое ценное, что дано человеку. И никакие медали этого не заменят.

НАШЕ ПОНИМАНИЕ

Город задыхался в собственном однообразии, скованный липкой осенней серостью. Между безликими многоэтажками растянулась пустая улица — холодная, вытянутая в безупречную линейную перспективу. Недавний ливень превратил асфальт в глянцевое зеркало, в котором дрожали и плыли искаженные отражения бетонных фасадов и низкого свинцового неба. Дорога и пустынные тротуары вели лишь в одну точку — к тусклому огоньку небольшого кафе. Пронизывающий ветер бесцеремонно обдувал пустые углы, а воздух, тяжелый и влажный, предвещал скорое продолжение дождя. Обычный вечер. Здесь никогда не происходило ничего удивительного.

Внутри заведения, в косых лучах лампы, сидел Степан Степанович Матвеев. Его темные короткие волосы и отчетливый контур правого слухового раструба выделялись на фоне размытого, словно лишенного фокуса лица — черты его ускользали от взгляда, не позволяя составить четкого портрета. Он кутался в тяжелое темное пальто с широкими лацканами, а шею плотно сдавливал шарф, переливающийся сумрачными оттенками.

Напротив него расположился Артём Владимирович Олейников — человек среднего телосложения с мягкими, чуть вьющимися волосами. На нем был темно-оливковый вязаный свитер с молнией на воротнике, под которым угадывалась бежевая рубашка и небрежный узел темно-красного галстука. Синие джинсы и простой черный ремень завершали его облик.

Степан беспокойно огляделся по сторонам и негромко произнес:

— Ну что, Владимирович… как оно поживается-то? Как дела твои скорбные?

— Да какие тут дела, Степаныч! — Артём горько усмехнулся. — Всё серо кругом, всё худо.

— И с чего ты это взял?

Олейников вскинул взгляд исподлобья и, криво ухмыльнувшись, отчеканил:

— Взял? Нет, Степаныч. Я вижу.