Пыль

Сначала пытается работать: открывает ноутбук, читает письма, вносит правки в презентацию, будто это способ сохранить связи с нормальностью. Но слова расплываются. Графики теряют смысл. Всё, что не связано сейчас с Прапайоном, кажется ненастоящим.

Он открывает Инстаграм.

На её странице всё так же красиво. Последняя сторис — бокал на фоне заката. Последний пост — фото с ужина, где они вдвоём с детьми и матерью. Комментарии под ним продолжают множиться:

«Какая красивая семья!»

«Вы сияете!»

«Мечта.»

Андрей увеличивает картинку.

Разглядывает лица.

У Леры глаза чуть припухшие. У матери — сжатые губы. У Тимофея — какой‑то взрослый, настороженный взгляд. Диана — единственная, кто улыбается полноценной улыбкой. Но теперь, когда он знает, что произошло после этого кадра, улыбка кажется ему маской, натянутой на трещины.

Он замечает ещё одну деталь, на которую не обратил бы внимания раньше: зеркальная поверхность окна за их спинами. Там, в отражении, словно бы присутствует ещё одна фигура — чуть размытая, чуть не в фокусе. Высокая, в светлой рубашке. Он ловит себя на том, что вглядывается, пытаясь различить черты лица.

В какой‑то момент он замечает, что у него снова зудит в носу.

Воздух в салоне сухой, кондиционированный. Но нос чутко реагирует, как когда‑то в детстве на старую библиотеку с пыльными стеллажами.

Он откидывается на спинку кресла, закрывает глаза.

Внутри, под грубой оболочкой рациональности и сарказма, под слоями отчётов и ежемесячных планов, медленно растёт ощущение, которого он давно боялся больше всего:

ощущение, что на этот раз он ничего не контролирует.

И что его привычка «не раздувать проблему, пока нет фактов» обернулась тем, что фактов теперь может не остаться вовсе.

Глава 5. Прапайон встречает

Жара ударяет в лицо сразу, как только он выходит из прохладного коридора самолёта.

Андрей всегда ненавидел это ощущение — словно тебя накрывают влажным полотенцем. Воздух густой, пахнет керосином, тропической зеленью и потом сотен людей, стоящих в очереди на паспортный контроль. Он идёт по рукаву, держась чуть в стороне от плотного потока — рефлекс: не любить толпу.

В очереди он замечает, что вокруг почти у всех одинаковые лица.

Не в буквальном смысле, но в выражении: усталость, предвкушение, лёгкая раздражённость. Туристы в шортах, женщины в летящих платьях, дети, волочащие рюкзаки. Все приехали «отдохнуть», расслабиться. Он — нет.

Он сжимает в руках распечатку брони. Чёрным по белому: Prapaion Exclusive Resort — 4 guests. Это его первый аргумент в предстоящем разговоре. Бумага в руках — якорь.

Паспортный контроль проходит без проблем. Пограничница автоматически штампует паспорт, даже не смотря на него толком. Для неё он — очередной «Mr. Andrey», ещё один мужчина с российским паспортом, который летит в рай и не знает, что его ждёт.

В зале прилёта его уже ждут.

У выхода из зоны получения багажа стоит мужчина с табличкой: «LETSKAYA».

Андрей на секунду злится на то, что отель не потрудился исправить фамилию на мужскую. Потом понимает, что, возможно, это даже к лучшему: они ждали Диану. Получили его.

Мужчина в светлом костюме, с нейтральной улыбкой, делает шаг навстречу.

— Mr. Andrey Letskaya? — спрашивает он на удивительно чистом английском.

— Letsky, — автоматически поправляет Андрей. — Да.

— Добро пожаловать в «Прапайон», — мужчина чуть кланяется. — Меня зовут Тан. Я менеджер по работе с… — короткая пауза, — особенными гостями.

Слово «особенными» режет слух.

Андрей оценивает его взглядом: возраст около тридцати, идеальная стрижка, идеально сидящий костюм. На бейджике — Than W.. Лицо приятное, но при этом… у Андрея возникает то же чувство, что при взгляде на рендеры интерьеров: красиво, но не за что зацепиться.

— Ваша жена и дети уже… — он запинается, — они… ждут?

Он специально формулирует так, как если бы ничего не произошло. Как будто просто уточняет.

Тан не моргает.

— Мы очень сожалеем о недоразумении, — произносит он заранее заготовленной интонацией. — Ваше прибытие… своевременно. Мы сделаем всё возможное, чтобы прояснить ситуацию.

«Недоразумение» — это слово, которым обычно называют сбой в платёжке или ошибку в брони. Не исчезновение троих людей.

Андрей кивает, но внутри его будто кто‑то тихо царапает по стеклу.

— Где Людмила Петровна? — спрашивает он. — Мать Дианы.

— В безопасном месте, — отвечает Тан, не меняя выражения лица. — Мы заботимся о её комфорте. Она очень… взволнована. Возможно, сейчас лучше, если вы сначала разместитесь и немного отдохнёте после перелёта. А потом мы поговорим все вместе.

«Разместитесь, отдохнёте» — стандартные фразы любого сервиса.

Если забыть контекст, всё звучит логично. Но контекст забыть невозможно.

— Я не устал, — говорит Андрей. — Я хочу увидеть её. И посмотреть записи. Все, что у вас есть.

Тан на секунду делает паузу. В его глазах мелькает что‑то — может быть, раздражение, может, оценка. Потом он вновь улыбается.

— Разумеется, — кивает он. — Но сначала позвольте забрать ваш багаж.

Он уже даёт знак молодому человеку в белой рубашке и серых брюках, который выныривает из толпы у ленты. Тот ловко хватает чемодан Андрея, кивает и катит его к выходу, ни разу не посмотрев ему в глаза.

Дорога до отеля занимает чуть меньше часа.

Андрей сидит на заднем сиденье белого минивэна, глядя на город за окном. Сначала — плотная застройка, торговые центры, вывески на тайском и английском. Потом — постепенно всё редеет, асфальт сменяется более узкой дорогой, по сторонам — зелень, редкие домики.

Тан сидит впереди, рядом с водителем. Время от времени поворачивается, чтобы что‑то сказать, но Андрей отвечает односложным «да», «нет» или «понял». Разговор не клеится. У каждого — своя повестка.

Когда минивэн наконец въезжает под арку с надписью Prapaion Exclusive Resort, у Андрея в горле словно что‑то слегка сжимается.

Отель появляется внезапно — как картинка из рекламного буклета, вставленная в джунгли. Белые здания с ровными линиями, террасы, стекло, вода. Всё — слишком правильное. Никакой случайной архитектуры, никакой бытовой мелочи. Будто не место, где живут, а пространство, где снимают.

У центрального входа их встречают сразу. Двое портье, девушка с подносом напитков, ещё один человек в костюме. Улыбки включаются синхронно, как если бы у всех был один пульт.

Андрей делает шаг на идеально чистую плитку. В нос слегка ударяет новый запах: смесь дорогого освежителя воздуха, цитрусов, чего‑то еле уловимого стерильного. Как в дорогой клинике, где пытаются заглушить запах лекарств.

Он чувствует лёгкое покалывание в ноздрях.

«Реакция на влажность», — говорит мозг.

«Знакомое начало», — шепчет тело, вспоминая прошлое.

— Добро пожаловать домой, мистер Лец… Лецкий, — уточняет девушка с напитками, заглянув в планшет. — Это наш фирменный приветственный коктейль. Безалкогольный. Очень освежает.

Он берёт стакан. Лёд звенит о стекло. Напиток прозрачный, с тонкой мятной веточкой. Он подносит его к губам, но не пьёт. В отражении стеклянной двери лобби видит себя: слегка помятый после перелёта, но всё ещё собранный. За его спиной — работники отеля, в идеальных формах.

Никого из его семьи.

— Где она? — спрашивает он тихо, больше даже не у конкретного человека, а у этого вылизанного пространства.

Тан кладёт руку ему на локоть — лёгкое, почти невесомое касание.

— Пойдёмте, — говорит он. — Мы поговорим в более… приватной обстановке.

Андрей выдёргивает руку. Ему не нравится чужой физический контакт. Не нравится слово «приватной», произнесённое здесь.

Но он идёт.

Лобби действительно похоже на храм.

Высокие потолки, белый камень, огромные окна во всю стену, выходящие на бассейн и море. Никаких диванов с помятыми подушками, никаких сувенирных лавочек. Только два‑три крупных абстрактных объекта искусства, которые можно трактовать как угодно: волна, облако, пламя.

Где‑то тихо играет музыка — ненавязчивый ambient, который будто призван сгладить любые острые углы в психике гостя.

Андрей идёт по этому пространству и чувствует, как внутри у него, наоборот, всё начинает скрипеть.

На стойке ресепшен — она же. Та же девушка, что на фото Дианы? Нет, другая. Но в чертах есть странное сходство — не конкретное, а общее: одинаково гладкая кожа, одинаковая форма улыбки.

— Господин Лецкий прибыл, — говорит Тан по‑тайски. Девушка кивает, что‑то отмечает в планшете. На секунду поднимает глаза. Взгляд — вежливый, но пустой.

— У вас был длительный перелёт, — говорит она по‑английски. — Ваш номер уже готов. Мы… очень сожалеем о беспокойстве, которое вам доставляет текущее недоразумение. Менеджер службы безопасности присоединится к вам через несколько минут, чтобы обсудить ситуацию.

Андрей кладёт на стойку распечатку брони.

— Здесь чётко написано: четыре гостя, — говорит он. — Моя жена, двое детей, её мать. Они заселялись сюда. Вы их видели. Вы их регистрировали.

Девушка кидает быстрый взгляд на бумагу, потом — в планшет.

— В вашей броне действительно было указано четыре гостя, — говорит она. — Но фактически, согласно нашим записям, на ресепшен в день заселения прибыла только миссис Диана Лецкая. Она подтвердила информацию, что путешествует одна.

Андрей чувствует, как у него в ногах появляется неприятная пустота, словно пол на миллиметр уходит вниз.

— Это неправда, — спокойно говорит он. — У меня есть сообщение от её матери. Фотографии. Сторис. — он открывает Инстаграм, показывает последние посты. — Вот. Вы — здесь. Лобби — здесь. Они — здесь.

Он почти тычет телефоном в лицо девушке, та не отступает, только смотрит на экран. На секунду её улыбка дрогнет — едва, чуть заметно.

— Очень красивые фотографии, — говорит она. — Миссис Лецкая умеет… подать картинку.

Фраза звучит иначе, чем обычное «so beautiful». В ней — оттенок признания профессионализма.

— Это не «картинка», — сдержанно отвечает Андрей. — Это доказательство.

Он чувствует, что голос начинает срываться, берёт себя за горло изнутри. Нельзя. Если он сейчас сорвётся, они запишут его в графу «эмоционально нестабильный родственник» — и будет ещё сложнее.

Тан чуть поворачивается к девушке.

— Пожалуйста, проводите мистера Лецкого в комнату переговоров, — говорит он. — И пригласите господина Сатира.

Андрей впервые слышит это имя. «Сатир» в его голове звучит как неудачная кличка, но в устах Тана — как должность.

— Где Людмила Петровна? — спрашивает он снова. — Я хочу видеть её.

— Она немного устала, — отвечает Тан. — Ей предоставили отдельное помещение для отдыха. Мы приведём её, как только вы оба будете готовы к конструктивному разговору.

«Ей предоставили отдельное помещение» — формулировка, которую он слышал в корпоративной среде, когда речь шла о неудобных партнёрах: посадить в переговорку с кофе, пока «сверху решают».

Он идёт за девушкой по коридору.

Пол под ногами — мягкий, ковёр глушит шаги. Стены — всё те же белые, идеальные. Ни одной картины, ни одного окна — только редкие, минималистичные светильники. Пространство начинает напоминать компьютерную игру: коридоры уровня, где игрока ведут из точки А в точку Б, не давая свернуть.

Воздух здесь ещё холоднее, чем в лобби.

Андрей впервые замечает, что при каждом вдохе грудь будто упирается во что‑то невидимое. Как если бы воздух был насыщен чем‑то, помимо кислорода.

Он тихо кашляет. Один раз. Второй.

Девушка оборачивается.

— Всё в порядке, мистер Лецкий? — спрашивает она. — Если хотите, мы можем изменить климат-контроль в вашем номере, чтобы он лучше подходил вашим… особенностям.

Он вскидывает на неё взгляд.

— Вы знаете об аллергии? — спрашивает.

Она слегка улыбается.

— Мы знаем многое о наших гостях, — отвечает. — Это часть нашего сервиса.

Идёт дальше.

Андрей останавливается на секунду, прижимает руку к груди.

Лёгкое покалывание в бронхах. Пока это — не приступ. Это предупреждение.

Он делает глубокий вдох и идёт следом.

Впереди открывается дверь с матовым стеклом. За ним — «комната переговоров», как любили говорить в его офисе: стол, несколько кресел, большой экран на стене, бутылки с водой, идеально выровненные, как солдаты.

И где‑то за пределами этих стен — три человека, которые исчезли «между кадрами».

Он впервые думает: возможно, на этот раз его аллергия — не слабость, а единственное, что не даст ему раствориться в этом вылизанном пространстве.

В комнате переговоров прохладнее, чем в коридоре.

Холод здесь уже не просто приятен — он почти агрессивен, как в серверной, где технику охлаждают до идеальных температур.

Андрей садится в ближайшее кресло. Кожа скрипит под ним. Стол перед ним — чёрное стекло. В отражении виден его собственный силуэт и потолочные светильники, выстроенные в безупречную линию.

Через минуту дверь открывается.

Входит мужчина лет пятидесяти, в таком же безупречном костюме, как у Тана, только чуть более дорогом. Волосы тронуты сединой, лицо… как будто тщательно подобрано: ни слишком строгое, ни слишком мягкое. «Доверительное», как у ведущих утренних шоу.

— Господин Лецкий, — он протягивает руку. — Меня зовут Сатир. Я отвечаю за безопасность «Прапайона».

Рукопожатие твёрдое, но не чрезмерное. Отточенное.

— За безопасность кого? — спрашивает Андрей. — Гостей или репутации?

Сатир улыбается, словно признал удачную шутку.

— Они часто совпадают, — говорит он. — Но сейчас в центре внимания — ваша семья. Прежде всего, позвольте выразить глубочайшее сожаление, что ваш визит в наш дом начался с волнения.

Андрей не отвечает.

Он смотрит, как Сатир садится напротив, открывает планшет. Ждёт, когда тот перестанет говорить общими фразами.

— Итак, — Сатир складывает руки на столе. — Наша первостепенная задача — восстановить объективную картину событий. Для этого я предлагаю опираться не только на эмоции, но и на данные. Вы согласны?

Слово «данные» должно было успокоить Андрея. Это его территория.

Вместо этого оно вызывает отвращение. Когда речь идёт о Диане и детях, ему внезапно хочется, чтобы речь шла именно об эмоциях.

— Начните, — говорит он.

На стене за спиной Сатира оживает экран.

Появляется интерфейс системы видеонаблюдения. Несколько камер: лобби, вход, коридор, лифты. Всё — в холодных тонах, с метками времени.

— Вот день прибытия вашей семьи, — говорит Сатир. — Вашей жены.

Он запускает запись.

Андрей видит Диану в лобби: легко одетую, с чемоданом, с телефоном в руке. Она подходит к стойке, что‑то говорит, улыбается. Никаких детей. Никакой Людмилы.

— Это монтаж, — вырывается у него. — Они были с ней. Мне прислали фотографии.

— Мы проверяли все камеры, — спокойно отвечает Сатир. — Ни одного кадра, где с ней были бы другие люди. Возможно, часть вашей информации основана на…

Он делает паузу, подбирая формулировку.

— …креативном представлении реальности.

«Креативное представление реальности» — эвфемизм для «инстаграм-ложь». Андрей чувствует, как что‑то горячее поднимается к горлу.

— Это вы хотите сказать, что моя жена… — он с трудом подбирает слова, — инсценировала отпуск с детьми и матерью, находясь здесь одна?

— Я ничего не хочу сказать, — мягко возражает Сатир. — Я лишь показываю, что есть в системе. Сейчас важнее не то, что кто‑то хотел бы верить, а то, что может быть подтверждено.

Он переключает запись.

Теперь — тот самый вечер.

Мать Дианы и дети выходят из лифта, идут по коридору. Это та же картина, что показывала Людмила: Лера чуть притормаживает, Тимофей оглядывается, мать что‑то говорит, ускоряя шаг. Они проходят мимо камеры. Метка времени — 19:42.

Следующий кадр — лобби. Они подходят к стойке. Ниран–Прича улыбается, наклоняется к ним. Мать что‑то объясняет, дети топчутся рядом. Потом они все вместе идут в сторону сада.

Дальше — пустота.

Камера на выходе к саду показывает только дорожку, освещённую фонарями. Никто не появляется ни до, ни после указанного времени. Как будто между лобби и садом пространство переломилось.

— Здесь должен быть ещё один ракурс, — говорит Андрей. — Вы же не оставили слепую зону.

— У нас нет слепых зон, — уверенно отвечает Сатир. — Именно поэтому мы так ценим доверие наших гостей.

Фраза нелепая: «нет слепых зон» и «ценим доверие» в одном предложении. Но он произносит её как мантру.

— Тогда покажите всё, что было с 19:42 до… — Андрей смотрит на метку, — до настоящего момента. Все камеры. Не нарезки, не выборочные куски. Ленту.

Сатир чуть наклоняет голову.

— Это займёт много времени, — говорит он. — И вряд ли даст вам… эмоциональное облегчение. Мы уже отсмотрели ключевые фрагменты.

— Меня не интересует ваше мнение о моих эмоциях, — резко отвечает Андрей. — Я хочу видеть.

На секунду в комнате становится ещё холоднее.

Сатир смотрит на него долговато, словно оценивает, насколько далеко гость готов зайти.

Потом пожимает плечами.

— Хорошо, — говорит. — Но перед этим позвольте задать один вопрос.

Он отодвигает планшет, складывает руки.

— Насколько хорошо вы знали свою жену, господин Лецкий? Не как образ в сети. Как человека.

Вопрос попадает в цель, как игла в тонкое место.

Андрей открывает рот, чтобы ответить автоматически: «очень хорошо», «мы прожили вместе столько‑то лет», «я знаю её лучше всех». Но слова застревают.

В памяти всплывает сцена: Диана в ванной, плачущая, а он стучится в дверь и говорит: «Ну перестань драматизировать». Другая сцена: она в ночи пишет что‑то в телефоне, а он отворачивается, решив, что это «её блогерство». Третья: та самая сторис с «Мой контрол-фрик», где он в кадре больше как карикатура, чем как муж.

Он хватался за её образ, который она сама создавала.

Человека под этим образом он давно не пытался рассмотреть.

— Достаточно хорошо, чтобы знать: она не бросила бы детей, — наконец говорит он. Слишком медленно, чтобы звучать полностью уверенно.

Сатир кивает, словно получил ожидаемый ответ.

— Наш опыт показывает, — говорит он, — что иногда самые неожиданные вещи происходят именно с теми, кого мы считаем «никогда бы так не сделали».

Андрей подаётся вперёд.

— Наш опыт? — повторяет. — Часто такое бывает? Люди пропадают? Люди «меняют своё поведение»?

— В любом бизнесе есть статистика, — уклончиво отвечает Сатир. — Давайте сосредоточимся на вашем случае.

Он вводит что‑то на планшете. На экране мелькают линии времени, списки камер.

Андрей смотрит на этот интерфейс и внезапно понимает: всю жизнь он доверял цифрам, системам, техническим средствам фиксации реальности. Сейчас эта система говорит ему: «их здесь не было». И он впервые чувствует, как это — когда техника не подтверждает твою правду.

В уголке экрана вдруг мелькает что‑то странное: на одном из кадров из коридора на секунду появляется лёгкая, едва заметная дымка, будто камера поймала пылинку слишком близко к объективу. Дымка дрожит, затем исчезает.

— Это что? — спрашивает он, показывая рукой.

Сатир даже не оборачивается.

— Артефакт записи, — отвечает. — Сжатие потока. Не волнуйтесь, это не имеет значения.

«Не имеет значения» — фраза, которая всегда означала: «Это не вписывается в нашу версию».

Андрей внезапно чувствует зуд не только в носу, но и где‑то глубже, в груди.

Как будто воздух в комнате стал чуть гуще. Он делает вдох — и ощущает лёгкое сопротивление, которого не было утром.

— Я хочу поговорить с Людмилой Петровной прямо сейчас, — говорит он.

— Конечно, — кивает Сатир. — Мы пригласим её. И заодно подготовим для вас временный доступ к вашим… — он ищет слово, — цифровым воспоминаниям. Возможно, это поможет восстановить цепочку событий.

«Цифровые воспоминания» — ещё один термин, который должен звучать современно и заботливо.

Андрею впервые приходит в голову мысль, что здесь любят переименовывать вещи: пропажу — в «недоразумение», фальшь — в «креативное представление», отсутствие — в «особый опыт».

— А если нет? — тихо спрашивает он. — Если ничего не восстановится?

Сатир улыбается так, как улыбаются люди, которые верят, что у них всегда есть ответ.

— Тогда мы предложим вам другое решение, — говорит он. — Более… окончательное.

Фраза повисает в холодном воздухе.

Андрей понимает, что пока ещё не знает настоящего масштаба того, что происходит в «Прапайоне». Но уже чувствует: речь пойдёт не только о том, чтобы найти пропавших. Ему придётся разобраться, где заканчиваются «данные» и начинаются призраки.

А его собственное тело — с его аллергией и памятью на мелочи — может оказаться единственным инструментом, который нельзя подправить фильтром.

Глава 6. Та, которой «нет»

Людмилу привозят, как проблемного гостя.

Не под ручку, не в наручниках, но сопровождаемую. Двое сотрудников в форме идут чуть позади, будто просто «помогают с ориентацией», но угол их плеч, расстояние до неё, синхронность шагов выдают: это эскорт, а не сопровождение.

Андрей встаёт, как только дверь открывается.

Первое, что его поражает — как она постарела за эти дни.

Он привык к её образу: крепкая женщина за шестьдесят, с прямой спиной, вечно недовольным выражением лица и удивительной выносливостью. Сейчас её плечи чуть опущены, волосы сбились из привычного пучка, под глазами — синеватые круги. Вместо привычной уверенности — растерянность и злость.

— Андрюша, — выдыхает она. В этом «Андрюша» слышится всё: и надежда, и упрёк, и облегчение.

Он делает шаг к ней.

— Людмила Петровна, — говорит он, — вы в порядке?

Она смотрит на него так, будто проверяет, он ли это. Как будто в этом отеле, где уже исчезли три человека, она допускает мысль, что и он может быть чем‑то «не таким».

— Я… пока да, — отвечает она. — Хотя они очень стараются убедить меня в обратном.

Сотрудники остаются у двери. Андрей бросает на них взгляд.

— Можете оставить нас? — спрашивает он.

Сатир, который всё время был в комнате, делает жест рукой.

— Мы рядом, — говорит он Людмиле мягко. — Если вам станет плохо…

— Мне станет плохо, если вы не уйдёте, — отрезает она по‑русски.

Сатир не понимает слов, но считывает тон. Кивает. Сотрудники выходят, дверь закрывается. В комнате остаётся только трое: Андрей, Людмила и холодный свет.

Она опускается в кресло, тяжело, как человек, у которого забрали опору.

— Ты выглядишь… — она взмахивает рукой, — нормально. Как будто это всё опять я придумала.

— Я только что прилетел, — говорит Андрей. — Рассказывайте по порядку. Всё, что помните. Я буду задавать вопросы, хорошо?

Он говорит так, как привык говорить на кризисных встречах: структурно, спокойно. Это помогает ему держать дистанцию от собственного страха.

Людмила усмехается.

— По порядку, — повторяет она. — По порядку всё началось ещё в Москве. Но если ты про здесь…

Она глубоко вздыхает.

— В тот вечер после ужина Лера опять пожаловалась на головную боль. Я сказала Диане: «Давай уйдём пораньше. Пусть дети лягут». Она упёрлась: мол, нужно ещё с менеджером сфотографироваться, они там какая‑то коллаборация. В общем, мы… — она запирается на секунду, подбирая слова, — мы пошли в номер сами. Диана осталась в ресторане.

Это совпадает с тем, что Андрей видел на камере.

— Мы поднялись, — продолжает Людмила. — Лера сразу лёгка, Тёма в планшет уткнулся. Я подумала: пусть. Один раз в жизни пусть посидит без режима. Хотела тебе написать, но связь прыгала, я отложила. Потом Лера сказала, что ей душно. Я решила спуститься на ресепшен, узнать насчёт врача. И вот…

Она смотрит на него внимательно.

— Вот здесь начинается то, во что ты, скорее всего, не поверишь.

Андрей жестом показывает: продолжайте.

— Мы вышли из номера, — говорит она. — Я сама карточкой дверь закрыла. По коридору, в лифт, в лобби. Всё как обычно. Потом подошли к стойке. Там этот… как его… — она сжимает пальцы, — с лицом, как у манекена. Он улыбается, как робот, говорит свои заученные фразы. Я объяснила, что ребёнку плохо, спросила насчёт врача. Он кивнул, сказал: «Сейчас уточню», куда‑то позвонил. Потом, — она делает акцент, — он сказал: «Пожалуйста, проходите в сад. Там свежий воздух». И показал рукой.

Она замолкает на секунду. Андрей знает, что сейчас на записи именно этот момент: они уходят в сторону сада.

— Мы пошли, — говорит она. — Потому что кабы… — она раздражённо машет рукой, — потому что я идиотка, вот почему. Поверила их «свежему воздуху». Представь: дверь стеклянная, дорожка, фонари. Вроде всё нормально. Мы выходим. Лера держит меня за руку, Тёма прыгает. Я говорю: «Только далеко не уходите, я сейчас». И… — она сглатывает, — и в какой‑то момент я понимаю, что их руки… ушли.