Танцы на золоте

Главным в этом нарядном свадебном поезде был Василий — стройный, статный парень из зажиточных старожилов, «золотая молодёжь» того времени, настоящий будущий хозяин. Он мчался к венчанию в первой тройке, в добротном кафтане из тонкого сукна, поверх которого накинут был белый полушубок, а в кармане лежал мак от порчи.

Его дружки — разудалая деревенская молодёжь, первые щеголи округа — заливисто свистели, гигикали во всю глотку и с треском пускали кнуты в синее небо. Их звон и свист создавали такой невообразимый праздничный шум, что казалось, сама степь отбивает ритм их весёлой кадрили.

Следом, в «невестиной» упряжке, везли Фросю. Рядом с ней сидела подружка, держащая свадебную икону. Фрося была сказочно хороша в подвенечном платье из тяжелого кремового шелка. Ее девичья коса гордо лежала на плече, а сама невеста сияла в нарядной шубке из белой мерлушки с мягкими, пушистыми завитками, внутри которых сваха заколола булавку от порчи.

В третьей тройке мчались свахи, подружки невесты и холостая молодежь. Они везли свадебные атрибуты — каравай, завернутый в нарядное полотенце, и сундучок с венчальными принадлежностями.

Дорога была полна предсвадебного волнения и таинственных оберегов от сглаза, что придавали путешествию особую торжественность и загадочность.

В Унде в Спасо-Преображенском храме все замерло в торжественном ожидании молодых, пахло ладаном и воском.

Поднявшись на розовый венчальный подножник, Фрося в мягких кожаных торонтах бесшумно опередила Василия. Его же уверенный шаг выдавал весомый, праздничный скрип хромовых сапог-вся церковь зашепталась, любуясь такой красивой парой.

Василий высокий и статный, казалось вылитым из камня. Рядом с ним Ефросинья, укрытая светлым венчальным покрывалом, выглядела хрупкой горлицей. Когда священник возложил на их головы тяжелые венцы и они повернулись друг к другу, Василий взглянул в глаза молодой жены. В полумраке храма, при мерцании десятков свечей, ее голубые глаза сияли таким чистым, небесным светом, что у Василия защемило в груди.

Священник в праздничном одеянии трижды обошёл их вокруг аналоя. Под куполом Ундинской церкви чёрные глаза Василия встретились с голубыми глазами Фроси — две забайкальские семьи слились в одну казачью семью Пешковых. С этого мгновения они стали единым целым, готовым встречать и радость, и бурю, — судьба больше не могла их разлучить.

Когда таинство завершилось и венцы были сняты, священник подвёл молодых к тяжёлому дубовому столу. На нём лежала раскрытая церковная книга — огромная, в кожаном переплёте, — в которой они поставили свои подписи, скрепив новый союз перед Богом и людьми.

В притворе церкви, под старинные тягучие песни, невесту торжественно «окрутили»: из ее волос вынули алую ленту — символ прежней свободы, «воли». Лента легко скользнула шелком, и Фрося, как велел обычай, тихо заплакала, прощаясь с беззаботной девичьей жизнью. Подруги ловко разделили ее густые волосы ровным пробором на две части и быстрыми движениями заплели две косы — знак того, что теперь она идет по жизни в паре.

Две косы уложили плотной короной и бережно покрыли глухим повойником и тяжелой праздничной шалью. Из дверей Ундинской церкви Фрося выходила уже не девицей, а замужней женщиной, окрученной по забайкальскому закону. Василий бережно взял ее под руку и повел к саням.

Обратно в Сарбактуй три тройки летели единым, ликующим вихрем. Подружные бубенцы звенели на все лады, наполняя падь звонким, победным переливом. В головной повозке хохотали дружки, расчищая путь своему вожаку.

В центре, как законный хозяин, мчался счастливый Василий. Его глаза сияли молодой, бесшабашной уверенностью:

— Я тебе дом-пятистенок срублю — из самого крепкого листвяка! Я тебе такие хоромы поставлю, каких во всем районе больше не будет. Детей и внуков там поднимем — дом на века будет!

Он прижимал к себе молодую жену. Фрося верила каждому его слову, и в этом доверии звучала надежда на будущую, светлую жизнь. А позади громыхала упряжка со свахами и сундуками приданного.

На пороге отцовского дома молодых встречали с великой радостью. Назар высоко держал над головой венчальную икону в блестящем окладе. Рядом с ним, заменяя покойную мать, стояла старшая крестная сестра. Она широко улыбалась и держала тяжелый овчинный тулуп, вывернутый мехом наружу — символ сытости, богатства и счастливой жизни. С веселым смехом она щедро рассыпала под ноги Василия и Фросе пригоршню золотистой пшеницы.

Им не дано было знать, что вскоре эта весёлая кавалькада рассыплется в прах. Гражданская война разведёт их по разные стороны баррикад.

Те, кто сегодня кричал «Горько!» и обнимал Василия у порога церкви, завтра встретятся в сопках Балея — уже через прицел винтовки.

Кто-то уйдёт к партизанам, скрываясь по лесам, кто-то останется верен атаману Семёнову и будет вынужден эмигрировать в колючую Маньчжурию.

А кого-то впишут в расстрельные списки и протоколы допросов в Чите.

Но это будет потом. Сегодня — свадьба! И бубенцы поют только о любви.

Часть 4. Строительство пятистенка

На следующий день после свадьбы Василий привёл Фросю на пустырь. Топнул сапогом по твёрдой сухой земле и широко обвел рукой невидимые ещё стены.

— Здесь рубить будем, Фрося.

— От реки далеко, скажешь?

— Зато весной не поплывём. И до сельсовета близко, и до людей. Пешковы на отшибе не жили и жить не будут.

Фрося посмотрела на него, прищурилась, оценивая простор.

— Ладно, Василий Назарович, место видное. Только смотри — на виду у всех и зависти больше.

— Пусть завидуют, — отрезал он. — А мы заплот повыше поставим.

Место голое: ни куста, ни деревца. И домишко бы поменьше, как у людей… Куда нам такие просторы? — сказала Фрося, стоя на пустыре, оглядывая землю вокруг.

Пешков обернулся к ней. Глаза его азартно блеснули.

— Поменьше — это не про нас. Я для сыновей строю, для внуков.

Он шагнул по земле, будто уже мерил будущий двор, и продолжил:

— Два года уйдёт, Фрося. Раньше не проси. Первый год лес выстоится, в силу войдёт, осядет. Лиственница спешки не терпит, она характер имеет. А на второй год отделку пустим.

Подошёл ближе, положил тяжёлую ладонь ей на плечо, и голос его стал глуше:

— Я тебе такие хоромы поставлю, каких во всём Забайкалье не сыщешь. Срубим в чистую «лапу», тёсом обошьём, две печи выложим — в лютый мороз в одной рубахе ходить будешь.

Он снова обернулся к пустырю, словно уже видел там стены из золотистой лиственницы, и добавил:

— Век простоит. И нас с тобой переживёт.

Дом начинается не с фундамента, а с того часа, когда ты в тайге смотришь дереву в «лицо». Василий уходил в тайгу один. Говорил: «Дерево тишину любит, оно мне само подскажет, хочет ли в стену лечь». До самых морозов он ходил в тайгу, прислушивался и выбирал лиственницу.

Искал «рудовую» лиственницу — ту, что растёт на сухом месте. Василий подходил к стволу, очищал кусочек коры и смотрел на цвет: если древесина отливала густой медью, значит, выстоит и сто лет. Потом он бил по дереву обухом топора. Если звук был глухим, значит, дерево больное, с гнильцой внутри. Но если он слышал звонкий, костяной отзвук, это означало, что ствол плотный, без пустот. Тогда он отмечал дерево угольком — оно пойдет в рубку.

Артель из двенадцати человек нашлась быстро. Договор с артельщиками заключили на берегу. Василий не обещал «золотых гор», но гарантировал «хозяйский харч» и честную плату по окончании работы, с условием: «Увижу брак — выгоню без копейки».

Василий достал из кармана ключ на кожаном шнурке и протянул старшему.

— Слушайте мой наказ, — голос Василия звучал глухо, как из бочки. — Зимовье моё знаете. Дорога туда одна, и та сейчас пустая. Заходите в сруб и обживайтесь.

Он сделал паузу, обводя мужиков глазами, будто пригвождая каждого к месту.

— С этого дня вы для мира пропали. Два месяца из леса — ни ногой. Ни за табаком, ни по девкам, ни к родне. Чтобы в округе никто и духу вашего не слыхал и не знал, чей лес рубите и на чей аршин меряете. Высовываться запрещаю. Кто хоть раз в деревне покажется — оплаты не видать, и со мной разговор будет короткий.

Мужики переглянулись, но промолчали. Василий продолжил, уже мягче, но не менее строго:

— Раз в неделю, по субботам, буду приезжать сам. Проверю, как идёт работа, сколько стволов в штабелях лежит. С собой буду привозить харчи: муку, мясо, хлеб, сало, чай, курево. Голодными не останетесь, но и воли не ждите, пока триста лиственниц меченых не свалите.

— Лиственница — дерево каменное, суеты не любит. Вот и вы станьте как камень: тише воды, ниже травы. Работайте в звон, а живите в молчанку. С Богом.

Два месяца тайга сопротивлялась топорам артели. Мужики валили вековую лиственницу, обрубали сучья и снимали кору. Очищенные бревна оставались лежать в штабелях прямо на деляне, чтобы весеннее солнце «вытянуло» лишнюю тяжесть.

Летом бревна перевозили на мощных телегах-дрогах, которые под тяжестью оседали до самой оси. К этому времени лиственница становилась легче, и древесина быстро приобретала насыщенный золотисто-коричневый оттенок, полный силы и вечности.

Жаркое лето висело над сопками, и каждый шаг в тайге отдавался живым, гулким эхом, словно сама земля отзывалась на движение.

Основная забота о доме легла на плечи Фроси. Василий с утра до вечера трудился на стройке. Когда он возвращался, Анечка, недавно родившаяся, уже сладко спала. Первые дни давались особенно тяжело — бессонные ночи, колики, усталость, но Фрося знала: это временно. Василий был безмерно счастлив, обнимал её и шептал слова любви, которые согревали её сердце и давали силы встречать каждый новый день.

— Потерпи, родная…

В этих словах звучала не только просьба, но и уверенность, и любовь — крепкая и стойкая, как лиственница, что возводилась под его внимательным взглядом.

После свадьбы они поселились в доме отца. Назар был суровым хозяином, но не вмешивался в дела сына, лишь наблюдал из-под кустистых бровей, оценивая, как тот управляется.

Осенью начали закладывать фундамент и готовить площадку. Фундамент был прост и надёжен: по углам врыли могучие лиственничные столбы-стулья, обугленные в пламени, для вековой крепости.

Но настоящая жизнь дома начиналась с окладных венцов. «Без хозяина к венцу не подступаться!» — таков был уговор.

Василий особенно тщательно выбирал бревна из «рудовой» лиственницы. Эта древесина в земле не гниёт, а со временем становится как литой чугун. Если по ней ударить топором через тридцать лет, топор отскочит, высекая искру.