Вехи. Книга 1. Страницы жизни

Я потерял отца. Я плохо это помню, мне было всего три года, и я не ощутил в полной мере ту боль утраты, что ощутили сестра и мать. И вся жизнь моя разделилась на до и после. Мать никогда уже не была прежней, весёлой, сияющей, а Лида, сестра, сразу вдруг повзрослела.

А дядя Сеня потерял всех родных, тогда, в войну, и потом суровый рок, слепая судьба нанесли ему ещё один удар прямо в сердце уже в мирной жизни.

Пьяный водитель, и тёти Стеши не стало. Грузовик занесло на скользкой, накатанной дороге и он бортом ударил её. Шофёр даже не заметил ничего, уехал.

Она умерла сразу, осколки сломанных рёбер пробили лёгкие и сердце. И как тогда, в войну, зимой, на коленях он стоял над телом, неподвижным, отстранённым от всего живого, с нелепо подогнутой ногой и раскинутыми руками. Сумка с продуктами и выкатившийся апельсин, застывший оранжевым пятном в снегу.

И как тогда, в войну, он ревел как смертельно раненый зверь, глухо и протяжно.

Я видел это, и было страшно и больно смотреть, как этот большой, сильный человек гладит руками уже побелевшее лицо, поправляет выбившееся из под платка волосы, целует рассечённые ударом губы… Мужики еле оттащили его.

Мы тогда были в клубе, ждали кино, и кто-то с улицы крикнул, что в деревне машина сбила человека.

На похоронах дядя Сеня сидел бледный, отстранённый, безучастный ко всему. Деревенские всё взяли на себя, и служба шла чередом, и столы были накрыты, и домовина из струганых, лёгких, сосновых досок блестела отшлифованными боками.

Горящие у икон свечи, монотонный гул молитв, запах расплавленного воска смешивался с запахом ладана. А для меня всё это было как во сне, неосознанно и бессвязно.

По дороге на погост сын Максим и дочь Катерина не отходили от отца, а он медленно, тяжело ковылял на своей деревянной ноге, словно непомерный груз лёг на его плечи.

Постарел он за несколько дней. Волосы, до того лишь кое-где блестевшие сединой, почти побелели за ночь, лицо осунулось, небритая несколько дней щетина тоже забелела сединой.

Погост молчаливо принял пришедших. Последний раз открыли домовину, и снова он встал на колени. Крупные слёзы капали на мёрзлую землю, а руки с такой силой сжали край доски последнего пристанища усопшей, что побелели пальцы. И снова мужики силой оторвали его от прошлой жизни, от любви, однажды заставившей его жить…

Я помню лицо Кости и испуганное лицо Катерины.

А я был отстранён и безучастен, как будто всё это не реально, всё это сон, ночной кошмар, тяжёлый и мрачный.

Второй раз в жизни смерть лишь издали показала мне своё лицо, холодное и безразличное.

И вот сейчас я сижу в тепло натопленной избе, смотрю на дядю Сеню, на фотографии, разложенные на столе, и в моей душе возникло и разгоралось ещё не ясное, не осознанное до конца чувство благодарности.

Я был благодарен ему за откровенность, за то, что долгие годы он был рядом, что помогал нам, учил меня рисовать, наставлял советом, а иногда и был строг. Я был благодарен ему за то, что он заменил мне отца, за то, что своей жизнью, своей стойкостью и любовью к жизни всегда был примером для меня. Я был благодарен просто за то, что такой человек был в моей жизни.

Мы посидели ещё какое-то время молча, наконец собрали фотографии, я сбегал в магазин за хлебом, потом мы пили чай с сахаром вприкуску и говорили уже о рисовании, литературе, красоте природы.

Ушёл поздно. А дома дела, скотину покорми, навоз вычисти, воды наноси. Лида, сестра, уже год как в институте училась, и опять дядя Сеня помог, ходил к председателю. О чём уже они там говорили, не знаю, но вольную14 для Лиды принёс, а его дочь, Катерина, помогла с поступлением. Мать в ноги ему упала, а он сердился, стучал по полу своей деревяшкой, хмурил брови и ворчал.

Вечером сидели с матерью за столом, она перебирала семена, а я смотрел на неё, на первые седые волоски, жемчугом блестевшие в волосах, и думал о нелёгкой её судьбе. Мысли мои невольно обратились к исповеди дяди Сени, и я рассказал ей о фотографиях, о нашем разговоре. Она молчала, смотрела на меня усталыми глазами.

— Знаешь, Ваня, а ведь они с тётей Стешей ездили туда, на могилку к Татьяне, проведывали. И немцев он бил из её винтовки. Выпросил у командира полка, чтобы её винтовка была. Два ордена Славы, медаль «За отвагу» заслужил. Настоящий человек, хороший. А для нас сколько сделал. Век не отмолиться будет!

Мы сидели, молчали, каждый думал о своём. Мамины глаза туманились, наверное, от усталости и невесёлых дум, а у меня перед глазами были война, фронт, смерть и молодая девушка-снайпер, всего на три года старше меня, а уже успевшая повоевать, посмотреть смерти в глаза, видевшая гибель друзей и боевых своих товарищей. Фронт, огонь и кровь, а она любила, познала силу любви и приняла смерть от шального осколка по дороге домой.

Жизнь человека, пусть короткая, но наполненная смыслом, чувствами, эмоциями, жизнь, отданная за Родину, вся, без остатка. А ведь она тоже только-только закончила школу, мечтала, наверное, была влюблена в какого-нибудь мальчишку-одноклассника. Оставила дом, семью, прошла суровую выучку в снайперской школе, воевала, смотрела на врага в перекрестие прицела. Это совсем не так, как стрелять из орудия, например. Здесь ты часто видишь глаза смотрящего на тебя живого человека. Нажать на курок, и его нет. Его уже нет среди живых. А она могла. С каждым нажатием на спусковой крючок она двигала свою страну к победе. А я мог бы? Не знаю… А дядя Сеня мог… Два ордена Славы…

Я всё никак не мог заснуть, не шёл сон. Я вспоминал сегодняшний разговор и тётю Стешу, думал о том, как может человек перенести столько боли и горя. Как не очерстветь душой, не закрыться от мира, не утонуть в печали. Вспомнилась баба Фаина, так и не пришедшая в себя после войны. На её глазах расстреляли дочь и маленького внука. Её сознание так и не прояснилось, так и умерла она, проживая тот страшный день снова и снова, каждый раз словно в тумане, словно только что потеряла своих любимых, дорогих сердцу.

А ведь дядя Сеня смог, хоть и не сразу, а всё же вернулся к жизни, тогда и сейчас. Снова его гармошка задорными своими наигрышами радовала деревню, и снова мы с ним рисовали, мечтали и радовались весеннему солнцу, заливным лугам, пению птиц и неброской нашей природе.

Казалось, внутри меня вот-вот возникнет, родится понимание жизни, радости существования, но это чувство, неясное, не осознанное до конца, всё не приходило, ускользало, не давалось, словно что-то внутри ещё не вызрело, не было готово принять его таким, как оно есть.

Я всё ворочался, всё никак не мог успокоиться, заснуть. Разгорячённое воображение рисовало яркие, медленно затухающие картины. Мысли тугими толчками пульсировали в сознании.

И вдруг, словно кто коснулся прохладной рукой моей разгорячённой головы, волна переживаний, терзавшая меня, утихла, и я понял одну простую истину — ведь они просто жили, следовали своей судьбе. Пусть судьба эта непроста, а иногда и жестока, страшна, но ведь без смерти не умрёшь, а значит, надо жить дальше, несмотря ни на что. Жить. Дышать. Надеяться и Верить. И дядя Сеня понял это и принял. Пришёл к этому пониманию через боль, горе, страдания.

Наверное, к такому пониманию рано или поздно приходят все. Но кто-то понял и принял свою судьбу, а кто-то закрылся от мира и тонет в своей боли, ища оправдания своего эгоизма.

У каждого своя судьба, мы рождаемся с нею, с нею идём по жизни, и с нею покидаем жизнь. Кого-то она делает сильней, закаляет, а кто-то сдаётся и лишает себя возможности достойно, красиво пройти свой путь.

Простая истина, выстраданная веками — живому про живое думать…

Надо жить так, чтобы не было стыдно, надо нести радость и красоту… красоту…

Сон лёгким покрывалом туманил разум, и глаза закрылись…

Глава 3. Мне 17. Трудное решение

Как в песне: «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь».

Моя любовь настигла меня в десятом классе. Экзамены на носу, а уроки в голову не идут, смотрю в книгу, а перед глазами она… Её глаза, улыбка, голос… Мать журит меня, а мне всё нипочём. Одноклассница Вера лишила сна и покоя. И вроде ничего особенного, да вот сердцу не прикажешь.

На уроках рисую её в тетради, после уроков провожаю домой, она местная, поселковая, а мне ещё пять километров до дома, в нашей деревне только начальная школа. А уходить так не хочется… Дома перекусишь, переоденешься, на велосипед и снова в посёлок.

Похудел, по словам мамы, сбегался, одни глаза и остались. Но сердце поёт в груди и опять тянет к ней.

А впереди экзамены, алгебру надо подтянуть, да и с химией не всё в порядке. Но всё это уходит на задний план, когда проснувшиеся чувства бушуют в тебе.

Приехал со школы, велосипед оставил во дворе, домой перекусить… А дома дядя Сеня в гостях, сидит, чай пьёт с вареньем. Здороваюсь, сажусь за стол, мать наливает суп.

— Ну, рассказывай, как дела, — дядя Сеня смотрит на меня с прищуром. — Совсем заходить перестал, позабыл старика.

— Да где ж ему, стощал весь, любовь покоя не дает, Вера, Митрофана Потапова дочка, иссушила всего, вон, весь дом в портретах.

— Это поселкового Митьки? Девка красивая, складная, только рано вам любиться, охолонись маленько, — дядя Сеня смотрит на меня весёлыми глазами. — Вот ведь чужие дети-то как быстро растут, оглянуться не успеешь, а уж невесту в дом приведёт… Дай-ка посмотрю…

Мать принесла последнюю мою работу, карандашный набросок на листе ватмана, не желтоватого шершавого, а белого гладкого, необычайной ценности для меня, который я доставал правдами и неправдами, путём хитроумного обмена.

Дядя Сеня смотрел мою работу, держа в вытянутой руке.

— Ну, что, неплохо, неплохо… чувство видно, и пропорции соблюдены, глаза выразительные, хорошо…

А мать продолжала:

— Да уж, приведёт, а жить-то на что? Лиде помогать надо пока учиться, а у них что? Ни работы, ни копейки за душой. В колхозе останутся оба? Хвосты коровам крутить? Ведь голова то светлая, а рисует как! Засмотришься! И что, всю жизнь на тракторе? Дети пойдут, с места уже не стронешься, куда с детьми ты поедешь? А детей придумать дело нехитрое…

Я слушал и понимал, что мать права, что всё так и будет, но соглашаться не хотел.

— Люблю я её…

— Любит он, — мать всплеснула руками. — Посмотрите на него! А ты знаешь, что такое любовь-то? От горшка два вершка, а всё туда же, любовь!

Дядя Сеня положил мой рисунок на стол.

— Ты, брат, не чуди, школу закончи как положено, да выучись, в армии отслужи, если любит, будет ждать, да и чувства, если настоящие, только окрепнут. Да она и сама, Валя-то созреет, рожать легче будет. А сейчас молодо-зелено.

Дядя Сеня подвинул кружку

— Плесни-ка еще кипяточку, хозяюшка.

— Дядя Сень…

— Да?

— Ты же сам рассказывал, на фронте-то…

— А ты, мил друг, теперешнюю жизнь с фронтом не равняй. Там год за пять шёл, сегодня живой, а завтра уж нет тебя. Не дай бог вам через такое пройти. Мы там, на фронте, спешили жить, далеко не загадывали, жив, здоров, и слава богу. Да и мне-то двадцать два было, а Танюше — девятнадцать. Уже хлебнули, уже знали, почём фунт лиха. Там быстро взрослеешь, на фронте-то мамки нет, нос вытирать некому. А сейчас жить не спеши, не спеши взрослеть, пока возможность есть. Как семью да детей заведёшь, уже не до учёбы будет, пойдут пелёнки, распашонки, оглянуться не успеешь, а уж и на пенсию пора. Так что ты с этим вопросом обожди, мой тебе совет. С этим всегда успеешь…

— Сердцу не прикажешь…

— Это верно, сердцу не прикажешь… Ты думаешь, у нас не было первой любви? Была… Первая любовь ой как жгуча, на всю жизнь след оставляет, на то она и первая. А ты всё же мать-то послушай, к экзаменам готовься, школу как положено окончи, а там и посмотришь, что да как.

Я ел суп, смотрел в тарелку, почему-то боязно, неудобно как-то было смотреть на мать и дядю Сеню. Чувство неловкости всё никак не проходило. Наконец, пересилив себя, мельком взглянул на мать. Сидит на табуретке возле печки, смотрит на меня, глаза печальные, руки на коленях, пальцы перебирают фартук. Взглянул и на дядю Сеню. Смотрит на меня, а глаза добрые, отеческие.

— Ты, Ванюш, уж как-нибудь пересиль себя, тебе учиться надо. Задатки у тебя хорошие, и терпение, и понимание есть, рисунок чувствуешь. А я помогу, чем смогу… А ты уж постарайся, уважь старика, да мать пожалей. Ну ладно, Людмила Андреевна, пойду я, засиделся. Вы уж извините, скучно одному-то… И ты, Ванюша, заходи, не забывай. Простите, если что не так…

Дядя Сеня, стуча деревянной своей ногой, прошёл горницей, вышел в сени, осторожно прикрыл за собой дверь.

Я сидел как в воду опущенный, мой мир, мои надежды рушились как карточный домик. Я понимал, что они правы, что не время. Но сердце…

Я молча смотрел в окно. Дядя Сеня, прикрыв калитку, заковылял по улице. На глаза наворачивались слезы…

— Ванюша, сынок, ты уж прости нас… Дело твоё, но ведь и себе, и ей жизнь сломаешь. Подумай хорошенько… Ведь и мне не в силу, зарплата ведь, сам знаешь, какая на почте. Подумай, сынок.

— Я понимаю, мам…

— Побегу я, обед кончается.

Мать скинула фартук, поправила платок, взяла сумку, погладила меня по голове:

— Подумай, Ванюша…

Я остался один на один со своими мыслями. Внутри тяжело ворочалась обида. Как они так, ну как… да, я понимаю… но всё же… ведь чувство то есть, вот оно, бьётся внутри, живёт в сердце. И как его? Убить что ли? Как его убьешь?..

И мать жалко, бьётся как рыба об лёд, хозяйство, работа… Вот и сейчас прибежала на обед, сбегала в поле корову подоить, а потом ждёт меня… всё одна… одна…

Ходил по комнате, не находил места. Решил: не поеду сегодня в посёлок. Надо успокоиться. Взял карандаши, альбом и пошёл к реке на свое любимое место. Порисую. Рисование всегда успокаивает.

Рисовал ивы над водой, тихую заводь. Вдруг вспомнился мне отец. Отец… Уж он бы меня понял.

Я помнил его смех, весёлые глаза, голос, а вот черты лица почти стёрлись из моей памяти. Конечно, я видел фотографии, но в них не было той жизни, той энергии, в них не было эмоций, того, что делает человека человеком.

Мне было три, когда его не стало. Глупая случайность… Такой молодой, сильный и так нелепо погибнуть… Когда матери сказали, она упала как мёртвая. Лида плакала, а я всё никак не мог поверить, что вот так, утром был отец, играл со мной, на руках подбрасывал вверх, смеялся вместе со мной, а вечером его уже нет и не будет никогда.

И полная горница народа, и мать, словно подёрнувшаяся серой пеленой. Глаза пустые, страшные, мёртвые. Погас в них огонь жизни…

И вот я на берегу, рисую место, где мы с ним ловили плотву, где я прыгал от счастья, держа в ладошках маленькую серебряную рыбку. Я помню, как бережно нёс её к воде…

Я рисовал, а внутри меня вдруг открылась уже зарубцевавшаяся было рана утраты, тупой болью отдалась внутри и выплеснулась на лист бумаги.

Я нарисовал человека на берегу, с удочкой, дорисовал кувшинки и высокую осоку. Всё, как было тогда… Закатное солнце, низко висящее над горизонтом, тепло, вёрткие, быстрые стрекозы, цветущие кувшинки, ивы, тонкими ветвями почти касающиеся воды.

Нарисовал и словно поговорил с отцом, словно он постоял рядом со мной, погладил своей шершавой, мозолистой рукой по голове. И отлегло от сердца.

Смотрел на свой рисунок и думал, что прав, наверное, дядя Сеня, права мама, люблю я рисовать, ни дня без карандаша или красок у меня не проходит, и, наверное, мне действительно надо учиться. А Валя, Валя, если любит, будет ждать, должна ждать… А если нет… то может и к лучшему. Сегодня никуда не поеду, засяду за алгебру.

А дома уже суетилась пришедшая с работы мать, всё же весна добавляет забот, и огород, и скотина в поле пошла.

Работы хватает всем, деревня есть деревня. Пошел встречать с поля скотину. Больше всего хлопот доставлял наш баран Борька. Жилистый, с большими рогами, Борька был любитель погулять, не боялся никого, обладал неукротимым нравом и дрался всегда и везде. Даже коров он не ставил ни во что, бил их с разбега рогами. Борька жил у нас уже третий год. Два года назад я приловчился ездить на нём верхом с поля домой, чем немало удивлял односельчан. В прошлом году, повзрослев, уже не мог позволить себе такой шалости, так как ноги мои уже доставали до земли. Я волочил Борьку за рога, он упирался, и мне приходилось изрядно попотеть. Но время идёт, и в этом году я уже с ним не церемонился, просто хватал за ноги и закидывал на плечи. Борька горько вздыхал, сопел и изворачивался, но перевес в силе теперь был на моей стороне.

Сегодня на удивление Борька шёл вместе с нашими овцами. Корова, Сонька, привычно ткнулась в руки, и, конечно, я угостил её хлебом. Старшая овца, Катька, тоже обнюхала мои карманы. Овец повёл домой, отщипывая хлеб небольшими кусочками.

Всё же как странно устроен мир, взять хотя бы, к примеру, овец. Казанова Борька вечно шлялся по чужим дворам, а самая старая и мудрая овца неизменно собирала всю свою семью и вела домой. Неслучайно в природе женщина есть хранительница очага.

А время уже восемь вечера. Засел за уроки, хорошо, что темнеет поздно. Надо учить, хоть и неохота.

Мать подоила корову, процедила молоко, затворила15 хлеб. Торговый16 давали только скоту, она его не любила, пекла свой. Мама возилась с квашнёй, вымешивая тесто, оно липкое, ржаное. Это вам не пшеничное тесто на пироги месить, тоже, конечно, тяжело, но к ржаному тесту нужен свой подход, здесь необходимы особая сноровка и опыт. Без опыта ржаной хлеб не испечёшь, не получится, особенно круглый, подовый.

Вдруг мать всплеснула руками:

— Лида!

Засуетилась, забегала. Я выбежал на улицу, схватил сестру, закружил её.

— Тихо ты, бугай здоровый, — смеялась она.

Мать выбежала на крыльцо:

— Лида, доченька! Да поставь ты её на место, задушишь! Лидуш, ты тихим17?

— Всё хорошо, мама, вот на три денька приехала, соскучилась очень.

Мать обняла Лиду, на глазах заблестели слезы.

— Как же ты со станции?

— Пешком, всего ведь пять километров.

— Пойдём скорее, суп ещё горячий в печке, поешь, проголодалась поди с дороги.

В горнице словно стало светлее, привычная тишина развеялась.

Мы с матерью смотрели на Лиду и не могли насмотреться. Повзрослела, добавился к облику еле уловимый городской дух. Как всегда аккуратная, чистенькая, лицо светится радостью. Не удержался, взял карандаш и альбом.

Очень хотелось поговорить, узнать, как там, в городе, но я понимал, что для матери это важнее, а у меня ещё будет время, ещё целых три дня впереди.

Я сидел и рисовал, карандашный набросок постепенно обрастал деталями, становился чётче, яснее. Тени, полутени, мелкие детали, чуть-чуть растушевать пальцем. Улыбнулся, вот бы увидел дядя Сеня, вот бы задал жару. Он всегда учил тушевать кисточкой, и такая специальная кисточка всегда у него было в пенале с карандашами. Посмотрел на рисунок, вышло хорошо.

— Ну-ка, дай посмотрю, что ты там нарисовал.

Я протянулся альбом.

— Слушай, да тебе учиться надо! Смотри, — Лида показала матери, — похоже как! А это наше место, ивы, дядя Сеня! Ой, чуть не забыла, для него же тётя Надя посылку передала, снести надо…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Застрека, или застреха — водотечный желоб в основании кровли.

2

Коридор.

3

Жилое помещение в сельском доме.

4

Полотенце.

5

Умывальник.

6

Местное выражение. В данном случае спрокинуть — откинуть на марлю готовую творожную массу.

7

Там.

8

Металлическая наковаленка для отбоя косы. Имеет клинообразную форму с плоской четырехгранной или круглой рабочей поверхностью (головкой) и острым концом, вбивающимся в деревянную колоду.

9

Процесс уплотнения и вытягивания металла на режущей кромке косы с помощью молотка и наковаленки. Цель — сделать лезвие тоньше и прочнее в процессе холодной ковки.

10

Ручка косы, которая крепилась на косовище, примерно на уровне пупка косившего. Изготовлялась из лозы, крепилась под определённым углом по отношению к режущему полотну.

11

Ухват (рогач) — предмет печной утвари, с помощью которого захватывают и ставят в русскую печь горшки и чугуны.

12

Начальный этап работы над картиной, представляющий собой нанесение на холст композиции будущей работы.

13

Гуашь — вид клеевых водорастворимых красок. При высыхании растворителя — воды, если не закрепить бумагу её может коробить.

14

Лишь в 1974 году сельским жителям начали выдавать паспорта. При этом для колхозников сохранялся порядок приема их на работу на предприятия и стройки, т. е. при наличии справок об отпуске их правлениями колхозов. Только до 16 лет можно было уехать из сельской местности на учёбу.

15

Замесила тесто.

16

Из магазина.

17

Всё в порядке?