Когда рак на горе свистнул. Книга, которую вы ждали. Реальная история о борьбе с раком

Не знаю, вымышленная она или случилась на самом деле. Однажды, когда всех больных выпускали гулять вокруг больницы, чтобы насладиться видами озера с утками, бурьянами в виде рва, аллеями с густыми рощами из старых сосен, то трое прооперированных мужчин, видимо, от необычайного счастья и радости, что операции прошли успешно, решили это отметить на берегу озера, сами понимаете, чем и как. В итоге всё чуть не закончилось печально, так как естественно в такие моменты алкоголь — это табу. Но этих бесшабашных пациентов, конечно же, спасли замечательные врачи, и с тех пор был наложен запрет на гуляние. Конечно, каждый раз, слыша эту историю, все начинали бранить нерадивых мужиков, было очень забавно наблюдать со стороны, как женщины выдают такие комические эмоции — театр сатиры в чистом виде.

Глава 4

Знаки Господни

Несмотря на все впечатления, время тянулось медленно, казалось, будто прошла почти неделя, но на утро третьего дня к нам зашла милая молодая медсестра и сообщила, что есть и пить нельзя, следует одеть всем компрессионные чулки, снять украшения, если таковые имеются, и сложить компактно вещи, которые необходимо взять с собой в оперблок. После такого сообщения все хохотушки и обжорки изменились в лице: глаза округлились, улыбки слетели со щёк и превратились в подковки, а подступающая тревога и волнение затмили блеск глаз.

Мы поспешно начали суетится, каждая что-то складывала, по всей палате раздавались шуршащие звуки пакетов с принадлежностями и вещами.

Самое сложное испытание было впереди, мы ждали молча. А когда послышался зов на завтрак, то пребывание в больнице разделилось на до и после, завтрак был не для нас, и это заставляло дрожать тело всё сильнее.

В одну секунду кресло на колёсиках загремело о порог нашей палаты, и все вздрогнули. «За кем-то пришли», — поняли мы и переглянулись. Добродушная медсестра назвала фамилию моей рыжеволосой соседки по палате, и та, быстро скинув с себя всё и так же быстро засунув это в пакет, села на каталку, медсестра провела ритуал завёртывания в пелёнку обнажённого тела пациентки и, одев на Веру операционную шапочку, повезла её прочь из палаты, гремя колёсиками передвижного кресла. Мы успели помахать Вере и пожелать ей удачи.

Я знала, что буду следующей, и ждала своей очереди. Как назло, очень хотелось пить. Главврач Титов Андрей Геннадьевич при нашей прошлой встрече объяснил в общих чертах, как будет проходить операция — лапароскопия: то есть через три небольших надреза в области живота извлекут всё ненужное — и все дела, три небольших шва, — и операция недолгая по времени, вроде бы звучало всё оптимистично, но страх не отступал.

В закутке больничного коридора находился небольшой иконостас с иконами и святой литературой, говорили, что батюшка приезжал по пятницам, но я его не успела повстречать, зато к иконам приходила каждый день и молилась, это давало надежду и душевные силы. Когда в очередной раз я подошла к окошку у иконостаса, то попросила у Господа Бога знак, что всё пройдёт хорошо, насколько велика была моя радость, когда маленькая белочка появилась из-за ветки большого дерева и долго перепрыгивала с одной на другую размашистую старую ветвь. Я плакала, молилась и улыбалась, благодаря Бога за такой прекрасный знак.

В операционной стеснение полной обнажённости пропадало, всё-таки были ещё чулки. В середине стоял тот самый железный стол с подлокотниками и ремешками, которыми пристёгивали руки оперируемому, а вокруг много аппаратов с трубками, экранами и разными ёмкостями, лампа-богомол парила над операционным столом с тёмными глазницами.

Анестезиолог и медсестра создавали антураж оптимистичного общения вокруг меня, о чём-то спрашивали и даже улыбались, пока устанавливали катетеры и присоединяли нужные аппараты. Когда на лице оказалась прозрачная маска, то я рассказывала анестезиологу про свою профессию, но рот внезапно перестал слушаться, и губы не шевелились, я упорно пыталась договорить, потом один глаз стал буквально закрываться, сам по себе, и сколько бы я не пыталась открыть — не открывался, тогда я сдалась, решив, что дорасскажу потом свою историю, перестала бороться с накатившим сном и, закрыв оставшийся открытым глаз, уснула — наркоз подействовал.

Очнувшись, первое, что я увидела, это белая палата; из-за шторок светит солнышко, но дышать было невозможно, тогда, потянув руку к горлу, резко пришло осознание, что руки пристёгнуты, в горле что-то торчит, и хочется от этого избавиться поскорее. Я стала издавать вопли и дёргаться, тогда из-за ширмы напротив выглянула чья-то голова с удивлённой гримасой, я испугалась ещё больше. Мою маленькую истерику заметил анестезиолог, подошёл и, тихо произнеся «выдох», вынул из ноздри длинный шланг, а затем и трубку из горла. Ощущения были непередаваемые, воздух заполнил лёгкие, и ком из горла вылетел сам по себе. Сосед за ширмой что-то бубнил, видимо, вспоминал, как сам накануне испытал нечто подобное. Это была реанимация.

— Скоро у тебя ещё одна операция, — крякнул кто-то, я поняла, что это было сказано мне.

Глава 5

Новый поворот

Из реанимации в палату меня перевезли через полчаса, светлые стены, просторная кровать, свежий воздух — тянуло в сон, но тут, нащупав что-то торчащее из живота, отодвинув простыню, я увидела трубку, торчащую сбоку, перевязанную резиновой перчаткой, в которой плескалась жидкость, похожая на кровь, сон превратился в панику.

— А-а-а-а, что это?! — полушёпотом вскрикнула я, потому что голос после трубки в горле ещё не вернулся.

Женщина, которая лежала напротив, перекатилась с одного бока на другой, я заметила у неё такую же трубку, только из области груди. Она медленно встала и шамкающим голосом начала объяснять, что это дренажная трубка, и она есть у всех на этом этаже, после операции через неё вытекает лишняя лимфа.

Через пару часов палата была заполнена, и я познакомилась со своими соседками, ими оказались две пожилых женщины с раком груди и одна женщина среднего возраста с подкожной опухолью в области живота.

Все мы ждали обхода врача, чтобы услышать дальнейшие прогнозы. Но, как ни странно, женщины оказались крайне позитивными и весёлыми, мы читали сборник стихов, который я захватила с собой, и рассказывали друг другу анекдоты, смеяться было больно из-за швов, но приходилось как-то справляться с нашим буйным юмором и задорным настроением.

Первая ночь оказалась очень тяжёлой, трубка с дренажем кровила, и соседка по палате Ирина не спала вместе со мной, постоянно бегала за медсестрой, за что я ей очень благодарна и по сей день, отзывчивые люди, готовые помочь в любой момент, дороже золота. Живот болел приступами, спать было невозможно. На следующий день врач вынул трубку, и я вздохнула с облегчением.

Сказать, что я попала в другой мир — ничего не сказать, иные, пугающие ощущения себя, всего вокруг, в стенах этой больницы я как рыба, которую из океана переместили в аквариум, воздуха не хватало, ходить было тяжело, и аппетита совсем не было. Но, присмотревшись, стало ясно, что здесь практически все испытывают то же самое, поэтому выход был один — ходить на все процедуры, соблюдать режим и радоваться жизни, какая она есть в данный момент.

На обходе я узнала от врача, что при операции взяли только биопсию, то есть частички опухоли и других тканей, чтобы определить, точно рак это или нет, так как от этого зависит ход операции и дальнейшего лечения. Доктор Титов говорил очень просто, будто это мелочи жизни и ничего страшного не предвидится, такова была его тактика, это действительно настраивало на нужный лад пациентов.

— Да и вырежем вам всё сразу при следующей операции, через две недельки, — убедительно сказал Титов и пошёл к следующей пациентке.

Его настрой действовал как гипноз, и я подумала: «Да и пусть вырезает, так даже лучше, а то мало ли что…» Единственное, что меня вводило в отчаяние — предстоящая операция такая долгая и с огромным швом от грудины до низа живота, это очень и очень пугало. Когда врач проконсультировал всех пациентов и вышел из палаты, меня накрыла лавина слёз, рыдания рвались как дикие кошки из клетки, раздирая нервы соседок по палате.

— У меня были планы, — причитала я сквозь слёзы, — я хочу на работу, день рождения на носу, годовщина свадьбы, а ещё театралка, а как же мои дети (у меня две дочки-подростки).

Соседки по палате успокаивали меня как могли и гладили, как маленькую девочку, и даже чай принесли, я понимала, что здесь всем не очень радостно находиться, но успокоиться не могла. Тут в палату заскочила Вера, она нашла меня на этаже, и мы разговорились о том, о сём, она рассказала, как прошла операция, и пригласила к себе в палату, наше общение с рыжеволосой Верой продолжилось до самой её выписки — мы даже обменялись контактами.

С этого момента на мой канал в интернете потекло вдохновение — трагические стихи, полные страданий и отчаяния с промельками надежды заполоняли ленту. Все «девочки» из палаты подписались и, читая, плакали по вечерам, узнала я это, когда заметила как-то раз, перед сном, слёзы на глазах у подруг по несчастью.

— Что с вами? Почему вы плачете, вам больно или просто грустно?

— Да вот, стихи твои читаем, — отвечали они.

Тогда я вдохновлялась ещё больше и, забившись после вечернего ужина в укромный уголок больничного коридора, плакала и писала стихи, выплёскивая все свои страдания на ленту канала:

Апрельский ветерок навеял грусть,

И солнце светит там, за стенами больницы,

Ах, звонче пойте, пойте птицы,

Чтоб трепетала от весны душа!

Но нет лекарства от такого лиха,

Пред неизбежным, щемит сердце страх.

Надежда теплится, как

огонёк в глазах,

Наполненных слезами меж ресниц.

Весна за окнами, пора тепла и красоты.

Бежать бы в новом платье на работу.

Заботиться о муже и о детях,

И песни петь о новом, светлом, лете!

Мечтать об отдыхе,

И строить планы…

Но эти раны… раны…

Им заживать, их не бояться, всё принять.

Жить дальше. Петь. Любить. Дышать.

Апатия пришла слезам на смену,

В пучину тьмы затягивает жизнь,

Вчера всё было радостно и ясно,

Сегодня сердце мечется в груди.

Теперь апатия, и снова слёзы.

И психотерапия не нужна,

Остались в прошлом дне

Все грёзы — мимозы ветка,

Звёзды в вышине…

И кто-то так отчаянно и робко

Прошепчет: «Да-а-а… Бывает же кошмар! Держись…»

А кто-то скажет в трубку бодро:

«Всё будет хорошо, ведь это жизнь…»

Апатия как зыбкая граница,

За гранью нет предела, нет конца

Всё кажется во сне — я будто птица

В больничной клетке, ранена, больна.

Предстояла первая обработка шва в процедурном кабинете, было очень страшно, конечно, никто не кричал за дверью, но женщины и мужчины выходили с перекошенными лицами и медленно брели по коридору, поддерживая больные места. Еле волоча за собой ноги, они что-то причитали бледными губами. Я встала в очередь последняя, мурашки бегали по всему телу, адреналин пронизывал каждую клеточку, как на экстремальном аттракционе. Войдя в кабинет, медсестра кивнула на свободную кушетку, и я как старая развалина еле-еле взобралась на неё. А дальше произошло всё буквально за несколько секунд, медсестра мигом сдёрнула липкие бинты со швов и обрызгала швы антисептиком, потом залепила новыми бинтами. Я не успела и ахнуть, стоило ли так бояться обработки, тем более швы были небольшие. Поблагодарив, я вышла с улыбкой, жаль, что была последней в очереди, и никто не видел эту самую улыбку, возможно кому-нибудь она бы помогла отбросить страх перед дверью процедурного кабинета.

Бояться всего и быть мнительным для больного человека — это нормально, но всё же настрой на лучшее меняет восприятие ситуации, насколько бы она не была сложной, и всё, казалось бы, «страшное» переносится легче и проще — этот вывод я сделала после первой операции и обработки, которые перенесла в онкологической больнице Высоковска. Можно читать книги, общаться с соседками по палате, писать стихи, вязать, рисовать, просто слушать любимую музыку — всё это благотворно действует на эмоциональное состояние человека, а значит, помогает пережить трудный период в жизни.

Дни медленно текли за днями, с соседками по палате мы много шутили, ходили вместе в столовую и смотрели по вечерам телевизор. Та самая пожилая женщина с шамкающим произношением, которая в первый день в палате объясняла мне, зачем из живота торчит дренажная трубка, очень любила смотреть телевизор, она готова была пересмотреть весь калейдоскоп передач и фильмов на любом канале, днём мы как-то выносили это, но ночью хотелось спать. Однажды эта женщина, разговорившись о различных географических местонахождениях, не могла уняться и бодро полночи рассказывала и выспрашивала, знаем ли мы тот посёлок, да этот переулок; Ирина — другая соседка по палате — грозно приструнила болтушку, сказав, что можно и помолчать ночью, та разобиделась и пообещала не разговаривать больше вообще. А на утро мы как ни в чём не бывало все вместе пошли пить чай с тортом, который привезла нашей ночной рассказчице старшая дочь. Застолье длилось целый день, кроме завтрака, обеда и ужина, у нас получилось три полдника: салат мимоза, бутерброд с рыбкой и торт дивно шли под смешные шутки. Толерантный персонал, который был занят другими, более важными делами, чем следить за передвижениями «весёлых» пациенток, не обращал на это никакого внимания, нам же на радость, тем более что ничего противозаконного мы и не делали, подумаешь, пара бутербродов и смешная шутка — чем веселее, тем здоровее!