Аркадия

Стены театра были где-то кирпичными, где-то грубо покрашенными, с кусками старых обоев, театральными афишами, икебаной и, наконец, с фотографиями актеров в специальном зале. В помещении, где были развешаны актеры, Аркадий заметил карандашный рисунок своего авторства. Он вспомнил все, и стало ощутимо стыдно. Аркадий подарил этот рисунок на Мишин день рождения, потому что… Да так ли важно почему? Не было тогда денег, не было сил на поиски. Забыл он про день рождения. А еще он поругался тогда с натурщицей, воспетой его карандашом на бумаге. И картинка была ножом по сердцу. Сердцу, которого у Аркадия, по словам натурщицы, не было.

— Аркаша, узнал свой подарок, да? Как же круто ты рисовал, жаль, что бросил. Я всегда видел в тебе большого художника!

Миша подбежал к Аркадию с листками бумаги в руках, бросив стайку актеров, которые шли за ним, бурчали и шумели, как стая голубей. Аркадий представил, как подбрасывает им крошек и идет по своим делам.

Миша стал трясти Аркадия за руки и крепко обнимать.

«Какой же он телесный, — размышлял Аркадий, — как легко живется таким людям. Миша такой простой и талантливый. Умный, но при этом лишенный какой-то тонкости».

Непостижимо, но Аркадий при всем поклонении считал Мишу лишенным эмоционального интеллекта.

Миша таковым не был, но Аркадия успокаивало его заблуждение, позволяло не завидовать Мише так сильно, как иногда хотелось. «Нет, все-таки правильно, что я не собираюсь показывать ему свой фильм. Он не поймет в некоторых моментах, а какие-то нюансы и вовсе ускользнут от его тренированного логического ума».

— Ты голодный? Давно приехал? — все допытывался Миша.

После ответов Аркадия, что недавно и что не очень, но можно бы поесть, они отправились в буфет. Здесь Миша предлагал перекусить, а вечером сходить с ним и Алей в ресторан.

Денег на ресторан у Аркадия, конечно же, не было. Он заинтересовался, кто такая Аля.

Миша, ничуть не смутившись, ответил, что Аля его студентка. «Как ему не стыдно? И почему ему не стыдно?» — мысль совершенно стариковская, ханжеская, и Аркадий поспешил ее отогнать. Интересно, как выглядит эта Аля. У них с Мишей были слишком разные вкусы. Аркадий выбирал не тех, а Миша всегда тех и только тех.

Они зашли в буфет. В контрапункт с модными стенами и современной витриной, как в кофейне, здесь продавались советские грубые бутерброды с большими кусками сыра или колбасой, маленькие кружки багета с икрой и петрушкой, мисочки оливье и темно-зеленые бутылки шампанского, которое разливалось по вечерам. И даже пирожные с белковым кремом в форме желтых несушек. Сегодня вечером будет спектакль, еда уже ждала театралов.

Аркадий мало думал о еде, считая это пошлым. Миша был во многом хорошим ростовским парнем, и перед Аркадием он хлебосольно выставил почти все содержимое буфета. Хвастал, что специально избегает чиабатты и чизкейков, хотя кофе американо и капучино все же делает. Аркадий не всегда умел отличить одну еду от другой по названию, но сделал вид, что поддерживает друга. Хотя почему сделал? Конечно, он поддерживал. Миша в итоге всегда оказывался прав. Даже когда лет пятнадцать назад организовал свой маленький театр в полуподвале с дорогой арендой, на что уходили почти все тогдашние заработки Миши, в центре Ростова. В Мишу никто не верил, но он был настолько хорошим и приятным парнем, что обидеть его мог только последний садист, которых в его окружении почему-то никогда не было. Но Аркадий ошибался даже в этой оценке Миши. Тот вполне мог за себя постоять. Об этом говорила даже его плотная коренастая фигура. Миша по утрам ходил заниматься в зал, где поднимал штангу и лупил грушу.

— Театр начинается только с буфета, продолжается им, а иногда и заканчивается, если спектакль был не хорош! — Миша говорил это так воодушевленно, что у Аркадия волей-неволей созрел протест.

— А как же искусство? Разве люди пожрать приходят? — он сказал это как-то грубо, по-кубански.

Аркадий обычно избегал грубых слов. Он родился в Европе, в Литве, которую не помнил. Помнил только, как мама и ушедший впоследствии папа водили его в кино на советский фильм. Вот и вся Европа.

Но европейство Аркадий пронес через всю жизнь, через все дыры, в которых жил. Мама разъезжала со своим ансамблем по югу Союза, а позже России. Это продолжалось до четырнадцатилетия Аркадия. Потом мать остепенилась, стала замкнутой и холодной больше, чем когда-либо, осела в местном Доме пионеров, обучая танцам девочек и мальчиков в пыльных трико. Дети прыгали на сценах ромашками, округлившихся некстати девочек под сомнительными предлогами отправляли на бисер или в хор; мальчики со временем оказывались у Афанасия Михалыча, бывшего физрука, а ныне конкурентного тренера детской городской футбольной команды. В общем, условия труда были непростыми. Но маме Аркадия работа, несмотря на все издержки, нравилась.

— Разве пожрать приходят? — такие грубости иногда все же вырывались у Аркадия. Он неизменно и тупо винил в этом детство в глуши юга России.

— А разве не пожрать? — подхватил Миша. — Чем свечения тел и игра теней под прожектором лучше этого бутерброда?

Миша поднял над тарелкой бутерброд.

— Ты думаешь, это случайный бутер? Просто кусок сыра на куске хлеба?

— С маслом. «Бутер» — это масло, — Европа некстати вылезла из Аркадия.

Миша почему-то пришел в восторг.

— А вот и нет! Здесь маргарин. Самый обычный, из «Пятерочки». Даже не спред. Представь себе! Из-за этого такой необычный вкус, кисловатый. Ты попробуй.

Аркадий куснул пять разных наименований, в том числе белковое пирожное «Петушок». На вкус все было единым. Аркадий быстро сжевал оставшийся маргариново-маргинальный das Sandwic.

— Ты ко всему подходишь как к искусству, — все же признал Аркадий.

И уткнулся в телефон. Потом добавил:

— Бутерброд по-литовски будет sumuštinis.

— Очень хорошо…

Замолчали, кажется, на целую минуту. Миша о чем-то задумался, Аркадий просто ждал, пока прервется эта глупая, глупее их диалога, пауза.

— Из меня прет потоком, Аркаша. Если бы не театр, я бы все равно каждый день что-то придумывал. И ты зря перестал рисовать. Я не знаю, как ты без этого живешь. Мне очень жаль, что твой талант тобой же не ценится. Хотя… Извини… Не знаю, зачем я это сказал. Жизнь такая сложная. Не все, что хорошо, ценится и оплачивается, как должно.

— Я применяю свое художественное видение в видеосъемке. Людям нравится, заказывают, — осторожно сказал Аркадий.

— Мммм. Неужели снимаешь что-то?

— Да так… — пространно пробубнил Аркадий. Не хотелось раскрывать все карты, но и нельзя было произвести впечатление творца, который не творит из-за кризиса.

Миша сразу переменил тему. «Неинтересна моя жизнь или догадался, что я скрываю от него фильм?» — засомневался Аркадий.

— Я познакомлю тебя вечером с Алей. У тебя время ограничено? Пойдешь на спектакль? Из тех, которыми я горжусь.

Миша рассказал, что в его театре было несколько видов постановок. Были так называемые «спектакли-музеи». Например, по Чехову или даже по Бунину, по Аверченко. Для простой публики, которая считала себя заядлыми театралами, но при этом смотрела любой шлак. Были пластические постановки для тех, кто приходил в театр в худи. На них и был расчет, за ними и гонялся Миша. Это будущее любого амбициозного театра.

Аркадий помнил, что ему нужно поскорее к Лере и к малышке в Москву, но один день ничего не решал. В театре он не был уже лет десять, поэтому согласился взглянуть на Мишину постановку.

Вечером

В театре Аркадий не разбирался. На сцене все пели и танцевали, какого-то понятного цельного сюжета Аркадий для себя не выстроил. Но в целом протеста не вызвало. И Аркадий раздумывал, что бы такого сказать, если Миша спросит о впечатлениях.

Но Миша не спросил. Он нежно и целомудренно обнимал свою студентку Алю на заднем сиденье. «Как это в нем уживается, — думал Аркадий. — Такая пошлость — завести роман со студенткой, да еще такой миленькой. Просто анекдот. И быть настолько непошлым. Может, он ее любит? Да нет, быть не может. Он любит только свой театр. Не то что я. Я люблю и свое искусство, и Леру, и Аркадию. Сердце у меня большое».

Аркадий свернул в переулок под горку. Рядом был сожженный дотла дом — частое явление в Ростове, где таким образом зачищался исторический центр под застройку. Выглядело зловеще, но по соседству располагалась лучшая чайная Ростова. По рейтингу Миши.

Аркадий немного с опаской припарковал матиз. Словно пепелище могло как-то угрожать его машине и камере в багажнике. И одежде Аркадии.

Аркадий никогда не был в чайных. Он редко пил чай. Чаще компот. Если хотелось горячего, просто кипяток. А чаще всего не пил ничего. Жил, как забытый кактус.

— Забыл спросить, ты любишь чай?

Аркадий не знал, как так вежливо ответить Мише, чтобы не показаться эксцентричнее, чем он был. Чтобы показаться таким диким, каким он на самом деле был.

— Люблю, но только хороший, не в пакетиках. Если нет хорошего, предпочитаю пить кипяток.

— Моя бабушка называла такое «белые ночи» и пила это в Совке. Ты похож на мою бабушку, — вдруг заявила Аля. До этого она молчала всю дорогу. У нее оказался очень нежный и тонкий тихий голосок, который задел Аркадия за живое. Он почувствовал себя безнадежно странным, потерянным и жадным. И бесконечно старым.

Ее голос прозвучал как свидетельство рая. В котором развлекался и Миша. И пил там свой дорогой вкусный чай, а может, иногда и вино.

Они зашли в полумрак, пахло благовониями, играл ситар по фонам. Атмосфера стандартная для формата чайных, но Аркадий прежде такого не видел. Он разглядывал хлипкие перегородки и прислушивался к говору, который звучал изнутри этого чайного вертепа. Фигурки шив, будд и чайных божков-китайцев обещали открыть нечто невыразимое, успокаивали и пугали одновременно. Тянуло сладким, копченым.

От бамбуковой темной стенки медленно отделился парень с дредами. «Блохастый чайник», — подумал Аркадий и сам себе посмеялся.

Посмеялся вслух. Аля пугливо на него посмотрела и напомнила актрису, имя которой Аркадий забыл. Он презирал актеров.

Миша по-свойски и легко, но со своей обычной нулевой фамильярностью пообщался с администратором и вбросил несколько чайных терминов, незнакомых Аркадию и звучавших сладостно. Он же смутно догадывался, что прелесть этому миру, пространству придает нахождение Али. Аркадий краснел от теплого воздуха, от запаха палисандра, которого он не знал, который душил его и вводил в легкий транс. И влюблялся. Аля же шла, держа за руку вечно бойкого Мишу, и бросала яркие быстрые взгляды на Аркадия. Он туповато улыбался и достал из сокровищ своей памяти забытое слово «кроткая!».

Их повели к низкому столику на полу, окруженному со всех сторон занавесками. Таких столиков было несколько. Все было занято, все бубнили, обсуждая высокое и скрытое. Дымился чай.

Сели. Принесли подставку и незнакомые Аркадию чайные прибамбасы. Миша отказался от услуг того с дредами, назвал его так Аркадий, решив не упоминать блох даже мысленно — слишком было приятно внутри, слишком пьяно, чтоб блохи…

Миша был богом. Он плескал кипятком из термоса на чайное хозяйство, обливал чаем глиняные фигурки и что-то увлеченно рассказывал.

Аркадий только слышал шелест его губ:

— Пуэр, пуэр, пуэр… Шуууу…

Аркадий смотрел на Алю и наконец разгадал ее состояние. Она дулась. Миша вручил ей чашку, Аля некрасиво и криво обхватила ее маленькими коротковатыми пальцами. Аркадий сразу подметил, что это изъян, трещина на прекрасной чашке. Из всей благостной болтовни Миши вдруг резко выделилось:

— Ты пьешь, как в деревне.

— Миша, представь, да, я из деревни!

Помолчали. Аркадию было неловко видеть любовную недоговоренность, их конфликт, очевидно, за всем этим скрывалась история. Но Аркадий был не любитель историй. Свои он забывал быстро. Чужие проходили мимо его равнодушных ушей и глаз.

— А ты что думаешь дальше? — судьба Аркадия, даже небольшой своей частью известная Мише, была такой нелепой, что спрашивать можно было только банальности. И то слишком общие.

— Я еду к Лере в Москву. У нас там дела.

— Лера? Это не та из училища? Которую еще отчислили за непригодность?

— Да, это она.

— Ты же говорил, что презираешь бесталанных. Неужели ты изменился? Аркаша. Ну, я рад. Что есть Лера. И что в тебе умирает наконец сноб.

— Да она талантливая. Я потом это понял, — он не знал что сказать и быстрыми глотками осушал мелкие чайные пиалы, — это неважно.

Сноб в нем чувствовал себя по-прежнему хорошо. Просто не до него было сейчас и… не до Леры.

Сердце Аркадия пронзила мысль, что прямо сейчас, в этом чайном вертепе, он не может никак напиться чая и не любит Леру. Сердце сжалось. Неужто опять? Внезапная нелюбовь. Одна девушка однажды сказала это определение Аркадию, чем ранила его, хлестнула по внутренностям. Она была права. Но Аркадий пытался. Пытался любить долго, протяженно и счастливо. Сражался. Но пока проигрывал своей сути, своим исхлестанным женскими обидами внутренностям. Ведь переставал он любить не со зла, а от слабости.

— Ээй, ты здесь? — Миша тронул его за плечо. — Возвращайся. Не хочешь говорить, не отвечай.

— А ты что-то спросил?

Аля захихикала. Миша издал «ха-ха».

— Мужик, ты не меняешься!

Очевидно, было несколько вопросов, которые Аркадий проспал.

— А что мы пьем? — нужно было проявить интерес к чаю.

— Мы пьем 30-летний шен-пуэр, но мне кажется, он максимум на пятнашку. Или они перепутали. Или обманули. Странно, раньше тут не обманывали.

— А мне нравится. А тебе, Аля? — интерес Аркадия к Але был более выраженным, чем к дряхлому и фальшивому, очевидно, шен-пуэру.

— Хороший, — прошептала Аля.

Миша почему-то взбесился, насколько его легкая натура это позволяла.

— Можешь ее не спрашивать. Она пачками пьет чай «Тесс» с мандаринками. И пакетик забывает вытащить.

— Если я пачками буду пить пуэр, я разорюсь или умру от кофеина.

Аркадий заметил, что вероятность смерти Али от кофеина Мишу задела меньше, чем денежное замечание. Возможно, про смерть он даже не услышал.

— То есть ты хочешь сказать, что я мало тебе даю?

— Да, Миша, очень мало. И я не про деньги.

Аля вскочила без помощи рук, мгновенно собрав свое расслабленное актерское тело, взмахнула шторкой, зазвенела музыкой ветра и исчезла. Оставила недопитый пуэр, Мишу и Аркадия. Получилось неловко.

— У нее так часто? — Аркадию было искренне интересно.

— Актриса. Сам виноват, надо было думать, прежде чем все это разводить. Чай остыл.

Миша с разочарованием и грустью вылил остатки чая из крохотной чашки на фигурку чайного божка.