Чертеж твоего сердца

Джулиан молчал. Смотрел на нее — долго, тяжело, словно взвешивая что-то в уме. Потом уголок его губ дернулся в подобии усмешки — невеселой, мрачной.

— Что ж, — произнес он наконец. — Похоже, у меня нет выбора. Шестьдесят дней, госпожа Торн. И ни днем больше.

Нотариус с облегчением выдохнул и зашелестел бумагами.

— В таком случае, подпишите здесь и здесь. Срок начинается с завтрашнего утра, ноль часов ноль минут. Все расходы по содержанию дома до истечения срока вы делите поровну. Вопросы?

Вопросов не было. Только тяжелое, гнетущее ощущение, что она только что подписала себе приговор.

Час спустя, когда нотариус уехал, а Джулиан, бросив короткое «завтра привезу вещи», исчез в своем автомобиле, Ариадна осталась в доме одна. Она бродила по комнатам, трогала пыльные подоконники, вглядывалась в трещины на потолке, и постепенно горечь отступала, сменяясь другим чувством — острым, щемящим любопытством.

Это был дом Анны. Каждая деталь дышала ею.

В гостиной сохранился камин с изразцами, на которых были изображены полевые цветы — васильки, ромашки, колокольчики. На одном изразце Ариадна заметила крошечную подпись: «А.Т. 1898». Анна сама рисовала эскизы для печника. В столовой — встроенный буфет с витражными дверцами, где стекло складывалось в узор из ирисов, тех же, что на балконных решетках. Ариадна провела пальцем по стеклу, стирая пыль, и почувствовала странное тепло — словно дом узнавал ее.

Она поднялась на второй этаж по скрипучей лестнице. Здесь были спальни, небольшая ванная комната с чугунной ванной на львиных лапах и дверь, ведущая в мансарду. Ариадна выбрала для себя угловую комнату с эркером — ту самую, что поддерживала кариатида с печальным лицом. Окна выходили в сад, и даже сквозь дождь было видно, как буйно разрослась там сирень.

Оставив сумку на кровати, она спустилась обратно в библиотеку. Что-то тянуло ее туда — может быть, запах старых книг, может быть, смутное ощущение, что она что-то упустила. Ариадна обошла комнату, рассматривая корешки: энциклопедии, французские романы в кожаных переплетах, альбомы по искусству. На нижней полке, в самом углу, она заметила книгу, стоящую не как все — корешком внутрь, так что видны были только пожелтевшие страницы.

Она вытащила ее.

Это был не роман. Толстая тетрадь в потертом сафьяновом переплете, с завязками из выцветшего шелка. Ариадна осторожно развязала их и открыла первую страницу.

*«Дневникъ Анны Торнъ. Начатъ 1-го сентября 1898 года»*.

У нее перехватило дыхание. Почерк был мелким, убористым, с наклоном вправо, с характерными для того времени «ятями» и твердыми знаками. Она села прямо на пол, прислонившись спиной к книжному шкафу, и начала читать.

1 сентября 1898 г.

Сегодня былъ день, который я запомню надолго — и не потому, что онъ былъ счастливымъ. Отецъ наконецъ согласился доверить мне самостоятельный проектъ. Особнякъ для купца Зимина на Малой Дворянской. Я такъ долго ждала этого! Все эти годы чертила чужие проекты, подписывала листы за отца, потому что женщине-архитектору не доверяютъ строить дома. И вотъ — мой шансъ.

Но радость была недолгой. Отецъ сказалъ, что контролировать строительство будетъ Викентий Северовъ. Тотъ самый Северовъ, который годъ назадъ раскритиковалъ мой конкурсный проектъ часовни, назвавъ его «женскимъ рукоделиемъ, а не архитектурой». Я ненавижу его. Ненавижу его холодные глаза, его манеру говорить такъ, будто онъ одинъ знаетъ истину. Ненавижу то, какъ онъ смотритъ на мои чертежи — словно ищетъ ошибку, чтобы снова унизить.

Онъ сказалъ, что мой чертежъ никуда не годится.

Я потратила на него три месяца. Три месяца безъ сна, безъ отдыха, только линии и расчеты. А онъ посмотрелъ и сказалъ: «Фундаментъ слабъ, перекрытия не выдержатъ нагрузки. Переделывайте, Анна Викторовна». Такъ спокойно, такъ равнодушно. Какъ будто речь не о моей душе, а о бракованной детали.

Ненавижу его.

И все же не могу выбросить его карандашъ. Тотъ, что онъ забылъ у отца въ кабинете, когда приходилъ обсуждать проектъ. Простой плотницкий карандашъ, заточенный съ двухъ сторонъ. Я нашла его и спрятала. Сама не знаю зачемъ. Наверное, чтобы помнить: однажды я докажу ему, что ошибается.

Ариадна оторвалась от дневника и перевела дыхание. Сердце колотилось. Анна — ее прапрабабушка, та самая легендарная Анна Торн — тоже кого-то ненавидела. И этот «кто-то» явно был архитектором, который критиковал ее работу. Викентий Северов. Имя показалось смутно знакомым — кажется, она встречала его в архивных документах, но не придавала значения.

Она пролистала несколько страниц, выхватывая взглядом отдельные фразы.

«…онъ снова пришелъ смотреть чертежи. Стоялъ слишкомъ близко, я чувствовала запахъ табака отъ его сюртука. Сказалъ, что эркеръ надо усилить балками. Я возразила. Мы спорили часъ, и я… кажется, я кричала. А онъ улыбнулся. Впервые. У него совсемъ другая улыбка, не такая, какъ слова…»

«…сегодня шелъ дождь, а онъ пришелъ безъ зонта. Промокъ до нитки, но чертежи принесъ сухими — завернулъ въ свой сюртукъ. Я дала ему чай съ малиной. Онъ пилъ и смотрелъ на меня такъ, что я забыла, какъ дышать…»

«…онъ поцеловалъ меня. Въ библиотеке, среди книгъ. Я не ждала, не хотела. Но когда онъ отстранился, я поняла, что больше не ненавижу его. И это страшнее всего».

Ариадна закрыла дневник и прижала его к груди. В горле стоял ком. Анна и Викентий. Два архитектора, которые сначала ненавидели друг друга, а потом… Что произошло потом? Почему она ничего не знает о Северове? В семейных легендах Анна всегда была одна — гениальная женщина, построившая этот дом вопреки всему. О муже или возлюбленном никто не упоминал.

Она поднялась с пола, чувствуя, как затекли ноги. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу, стекал струями по лицу кариатиды. В доме было тихо, только половицы поскрипывали под ногами да где-то на чердаке завывал ветер.

Ариадна подошла к стене рядом с камином. Что-то в рисунке обоев показалось ей неправильным — словно один фрагмент был чуть темнее остального. Она провела рукой, нажала. Деревянная панель поддалась, отъехала в сторону, открывая узкую нишу.

Внутри лежал сверток в промасленной бумаге.

Дрожащими пальцами она развернула его. Чертежи. Оригинальные архитектурные чертежи особняка, выполненные тушью на кальке, пожелтевшие, но прекрасно сохранившиеся. В нижнем углу каждого листа — подпись: «Арх. А. Торнъ. 1898 г.». А рядом, более мелким, чужим почерком — пометки, исправления, расчеты. «Усилить балку», «Проверить угол наклона крыши», «Фундаментъ — добавить глубины на пол-аршина».

Почерк Викентия Северова.

Они работали над этим домом вместе. Он не просто критиковал — он помогал. Исправлял ее ошибки, делал ее проект крепче, надежнее. А она хранила его карандаш.

Ариадна смотрела на чертежи, и в груди разливалось странное, необъяснимое чувство. Словно прошлое протянуло руку и коснулось настоящего. Словно Анна смотрела на нее из своего 1898 года и говорила: «Я тоже прошла через это. Через ненависть, которая оказалась не тем, чем казалась. Через человека, который бесил меня до дрожи, а потом стал единственным, кто понимал».

Она аккуратно свернула чертежи обратно и спрятала в нишу. Задвинула панель. Посмотрела на дождь за окном.

Завтра сюда приедет Джулиан Кросс. Со своими вещами, своим холодным взглядом и своей компанией, которая планирует снести этот дом. Завтра начнутся шестьдесят дней ада.

Но сегодня у нее был дневник Анны. И странное, тревожное предчувствие, что ничего в этой истории не случайно.

Ариадна взяла дневник с собой и поднялась в мансарду. Вечер опускался на город, окутывая особняк сизыми сумерками. Где-то вдалеке, за пеленой дождя, загорались огни небоскребов — тех самых, что построил Кросс. Стекло и бетон, холод и расчет.

А здесь, в старом доме с кариатидами и скрипучими лестницами, начиналась совсем другая история.

Она зажгла найденную в шкафу керосиновую лампу, забралась с ногами в старое кресло у окна и открыла дневник на том месте, где остановилась.

«Онъ сказалъ, что мой чертежъ никуда не годится. Ненавижу его. И все же не могу выбросить его карандашъ…»

Ариадна улыбнулась в темноту и перевернула страницу.

Глава 3. Территориальные войны

Ариадна

Первый день их вынужденного сосуществования начался с запаха кофе.

Ариадна проснулась в мансарде от того, что внизу хлопнула входная дверь. Она села на кровати, сбрасывая остатки сна, и прислушалась. Шаги — тяжелые, уверенные, мужские. Звук поставленной на пол сумки. Снова шаги, теперь в направлении кухни. Через минуту в воздух поплыл горьковатый аромат свежесваренного эспрессо.

Кросс привез с собой кофемашину. Разумеется.

Она натянула джинсы и свитер, кое-как пригладила волосы и спустилась вниз, нарочно громко топая по скрипучим ступеням — чтобы он знал: территория больше не принадлежит ему одному.

Джулиан стоял у кухонного окна с маленькой фарфоровой чашкой в руке. Сегодня на нем были темные джинсы и простой серый свитер — без пиджака, без галстука, без привычной брони делового хищника. И от этого он казался… опаснее. Более реальным. Более человечным, а значит, более способным задеть за живое.

— Доброе утро, — произнесла Ариадна, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Утро, — отозвался он, не оборачиваясь. — Кофе хотите? Машина в углу, зерна в верхнем контейнере.

— Я пью растворимый.

Джулиан наконец повернулся. На его лице отразилось такое искреннее, почти комичное отвращение, что Ариадна едва не рассмеялась.

— Растворимый, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Госпожа Торн, вы архитектор. Человек, работающий с пропорциями и гармонией. И вы травите себя этой химической бурдой?

— Я архитектор, который работает по ночам и не всегда имеет время на ритуалы, — парировала она. — И, к вашему сведению, я не «травлю себя», я экономлю время.

— Время, сэкономленное на кофе, вы все равно потратите на споры со мной, — заметил он. — Лучше выпейте нормальный. Вторая чашка в сушилке.

Ариадна хотела отказаться из принципа, но запах был слишком соблазнительным. Она налила себе эспрессо, сделала глоток и едва не застонала от удовольствия. Кофе был идеальным — крепким, с легкой кислинкой, без грамма горечи.

— Хорошо, — признала она неохотно. — Ваша взяла.

— Я знаю, — ответил он без тени улыбки.

Так началось утро первого дня. А к полудню они уже успели дважды поссориться.

Первая ссора вспыхнула из-за комнат. Ариадна заявила, что мансарда — ее территория, потому что она первая туда вселилась и потому что там лучшее освещение для работы. Джулиан возразил, что мансарда — самая большая спальня в доме, и было бы справедливо делить ее пополам или хотя бы бросать жребий. Ариадна напомнила ему, что он сам выбрал кабинет на первом этаже еще вчера, когда осматривал дом с нотариусом. Джулиан парировал, что кабинет — это рабочее пространство, а спать он тоже где-то должен. В итоге сошлись на том, что он занимает угловую спальню на втором этаже — ту, что поменьше, с окнами во двор.

Вторая ссора разразилась в гостиной, когда Ариадна обнаружила, что Джулиан уже разложил свои бумаги на старинном секретере, который она мысленно определила под свой рабочий стол.

— Это мой секретер, — заявила она, сгребая его документы в стопку.

— На нем не было таблички с вашим именем.

— Теперь будет.

Она демонстративно приклеила к секретеру желтый стикер с надписью «СОБСТВЕННОСТЬ А. ТОРН. РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ». Джулиан посмотрел на стикер, потом на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на веселье — быстро подавленное, но все же замеченное.

— Варварство, — прокомментировал он. — Приклеивать канцелярский стикер к антикварной мебели. Ваша прапрабабушка перевернулась бы в гробу.

— Моя прапрабабушка сама проектировала этот секретер, — отрезала Ариадна. — И она бы оценила мою решительность.

Джулиан ничего не ответил, только забрал свои бумаги и ушел в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

К вечеру дом оказался поделен негласной, но жесткой границей. Мансарда и гостиная с секретером — владения Ариадны. Кабинет и угловая спальня — территория Джулиана. Кухня, ванная и библиотека объявлялись нейтральной зоной, но с оговорками. Холодильник разграничили буквально: верхняя полка — ее, нижняя — его. В ванной Ариадна повесила розовое полотенце, Джулиан — темно-синее. На кухне у каждого появилась своя кружка: у нее — с надписью «Я архитектор, а не волшебник», у него — строгая белая без опознавательных знаков.

Вечером, сидя в мансарде с дневником Анны, Ариадна записала в своем телефоне:

«День 1. Выжила. Он пьет кофе как сноб, занимает чужие секретеры и, кажется, считает меня варваром. Взаимно. Но кофе у него правда хороший».

Она пролистала дневник дальше. После записей о ссорах с Викентием шли страницы, заполненные техническими расчетами, эскизами лепнины, заметками о материалах. А потом — внезапно — короткая запись, датированная октябрем 1898 года:

«Сегодня онъ пришелъ безъ предупреждения. Я работала надъ эскизомъ каминныхъ изразцовъ — васильки, ромашки, колокольчики, все, что росло у бабушки въ саду. Онъ долго смотрелъ, ничего не говорилъ. Потомъ взялъ карандашъ и поправилъ одинъ лепестокъ. Сказалъ: „Такъ будетъ живее“. Я хотела возмутиться — кто далъ ему право трогать мой рисунокъ? Но лепестокъ и правда сталъ живее. Я ненавижу, когда онъ правъ».

Ариадна улыбнулась, представив, как Анна злилась на Викентия за то, что он снова оказался прав. Интересно, думала она, сколько раз Джулиан Кросс окажется прав за эти шестьдесят дней? И сколько раз она будет это ненавидеть?

Утро второго дня Ариадна начала с тщательно спланированной диверсии.

Еще вчера, обходя дом, она заметила в углу гостиной старое пианино. Инструмент был покрыт пылью, несколько клавиш западали, а звук, который она извлекла, попробовав нажать пару нот, напоминал скорее кошачий концерт, чем музыку. Но Ариадна когда-то училась в музыкальной школе и прекрасно помнила, как выносить соседям мозг гаммами.

В семь утра она села за пианино, открыла крышку и начала играть.

До-мажор. Вверх. Вниз. Снова вверх. Фальшивые, дребезжащие звуки разнеслись по дому, отражаясь от высоких потолков и проникая, она надеялась, даже в самые дальние углы.

Она играла минут десять, переходя от гамм к простеньким этюдам Черни, когда дверь кабинета распахнулась и на пороге гостиной появился Джулиан.

Вид у него был… потрясающий. Взлохмаченные светлые волосы, помятое лицо, красные от недосыпа глаза. Он был в одних домашних брюках и белой футболке, босиком. И он был зол.

— Торн, — произнес он хриплым со сна голосом. — Какого черта?

— Доброе утро, — лучезарно улыбнулась она, не прекращая играть. — Я разминаю пальцы. Полезно для кровообращения.

— Сейчас шесть пятьдесят восемь утра.

— Семь ноль две, — поправила она, бросив взгляд на часы. — Вы отстаете от жизни, Кросс.

— Я лег в три ночи. У меня был созвон с нью-йоркским офисом.

— Мои соболезнования. — Она взяла особенно фальшивый аккорд. — Хотите, сыграю вам что-нибудь успокаивающее? Шопена, например? Ноктюрн?

— Я хочу, чтобы вы убрали руки от этого инструмента и дали мне поспать еще хотя бы час.

— Увы, — Ариадна покачала головой, — режим есть режим. Моя бабушка говорила: кто рано встает, тому Бог подает.

— Ваша бабушка, — процедил Джулиан, делая шаг в гостиную, — вероятно, не жила с садисткой, которая терроризирует людей расстроенным пианино.

— Во-первых, я не садистка, я энтузиастка. Во-вторых, пианино расстроено не по моей вине. В-третьих… — она наконец прекратила играть и повернулась к нему, — вы вчера заняли мой секретер. Это была расплата.

Джулиан смотрел на нее несколько секунд. Потом провел ладонью по лицу, стирая остатки сна, и неожиданно усмехнулся — криво, устало, но без злобы.

— Вы невыносимы, Торн.

— Я знаю. — Она встала из-за пианино. — Кофе готов?

— Я еще не включал машину.

— Тогда идите включайте. А я пока перестану терзать инструмент. Перемирие до завтрака?

Он кивнул, все еще хмурясь, но в глазах уже не было той ледяной отстраненности, что в первый день. Ариадна проводила его взглядом — босые ноги на старом паркете, светлые пряди, упавшие на лоб, — и поймала себя на мысли, что Джулиан Кросс без пиджака и галстука выглядит… опасно привлекательно.

Она тут же одернула себя. Нет. Никаких «привлекательно». Это враг. Это человек, который хочет снести дом ее прапрабабушки. Это холодный, расчетливый делец, для которого важны только цифры.

Но когда он вернулся с двумя чашками кофе и протянул одну ей — молча, без комментариев, — она почувствовала, как внутри что-то едва заметно дрогнуло.

День прошел относительно мирно. Ариадна работала над проектом реставрации фасада старого доходного дома (заказ от фонда, не связанный с особняком), Джулиан закрылся в кабинете и оттуда доносился только приглушенный голос — он проводил видеоконференции одну за другой. К обеду они снова встретились на кухне, и каждый готовил себе сам, старательно игнорируя присутствие другого. Ариадна сварила пельмени, Джулиан соорудил салат из рукколы, томатов и пармезана.

— Пельмени? — спросил он, бросив взгляд на ее тарелку.

— Традиционная русская кухня, — гордо ответила она. — В отличие от вашего… газона.

— Это руккола, Торн. Она полезна для здоровья.

— Пельмени тоже полезны. Для души.

Джулиан хмыкнул, но ничего не ответил. Они ели молча, каждый за своей половиной стола, и Ариадна вдруг поймала себя на мысли, что это молчание не было неловким. Оно было… сносным. Почти уютным, если забыть, кто сидит напротив.

Вечером, вернувшись в гостиную, она заметила кое-что новое.

На крышке пианино лежал небольшой металлический ключ — старинный, с фигурной головкой, явно предназначенный для настройки колков. А рядом — сложенный листок бумаги. Ариадна развернула его. Печатными буквами, аккуратно, без единой эмоции в почерке, было написано:

«Если уж терроризировать дом, то делай это красиво. Настройщик придет в среду в 10:00. К.»

Она перечитала записку трижды. Сначала хотела возмутиться — какое право он имеет приглашать настройщика без согласования с ней? Потом хотела рассмеяться — надо же, какой жест. А потом просто стояла и смотрела на ключ в своей ладони, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Он мог бы просто потребовать, чтобы она перестала играть. Мог бы накричать, хлопнуть дверью, написать жалобу нотариусу. Вместо этого он нашел настройщика. И оставил записку, в которой не было ни упрека, ни злости — только сухое, сдержанное признание: ты здесь живешь, ты имеешь право на музыку, но давай сделаем так, чтобы она не резала слух.

Ариадна спрятала записку в карман джинсов и поднялась в мансарду. Достала дневник Анны, нашла последнюю прочитанную запись и перевернула страницу.

15 октября 1898 г.

Сегодня онъ снова исправлялъ мои чертежи. Я злилась, кричала, говорила, что онъ не понимаетъ моего замысла. А онъ слушалъ. Просто слушалъ, не перебивая, и смотрелъ на меня своими невозможными глазами — светло-серыми, какъ небо передъ дождемъ. Когда я выдохлась, онъ сказалъ: «Анна Викторовна, вашъ замыселъ прекрасенъ. Но домъ долженъ стоять. Давайте сделаемъ такъ, чтобы онъ стоялъ века». И я вдругъ поняла, что онъ не врагъ мне. Онъ просто… другой. Онъ видитъ то, чего не вижу я. И если мы будемъ смотреть вместе, можетъ получиться что-то настоящее.

Я дала ему свой карандашъ. Тотъ самый, его, который хранила все это время. Онъ взялъ его, посмотрелъ на меня и ничего не сказалъ. Только уголки губъ дрогнули. Я теперь знаю, какъ онъ улыбается — не словами, а вотъ такъ, краешками. И это почему-то важнее любыхъ словъ».

Ариадна закрыла дневник и долго сидела, глядя в темное окно. За стеклом шел дождь — мелкий, настойчивый, петербургский. Где-то внизу, в кабинете, горел свет. Она представила, как Джулиан сидит за столом, просматривает документы, пьет свой бесконечный кофе. Один. Всегда один, даже когда вокруг люди.

Она спустилась вниз, сама не зная зачем. Прошла мимо закрытой двери кабинета, вошла в гостиную. Пианино стояло в углу, молчаливое, темное. Она села за него, открыла крышку и тихо, почти не касаясь клавиш, начала наигрывать мелодию — ту самую, что помнила с детства, простую и грустную.

Дверь кабинета скрипнула.

Ариадна замерла, но не обернулась. Она чувствовала его присутствие за спиной — теплое, тяжелое, заполняющее пространство.

— Не останавливайтесь, — сказал он тихо.

Она продолжила играть. Мелодия текла сама собой, пальцы вспоминали давно забытые ноты. А когда последний аккорд растаял в тишине, Джулиан произнес:

— Шопен. Ноктюрн ми-бемоль мажор.

— Вы знаете Шопена? — она обернулась.

Он стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Свет из кабинета падал на его лицо, делая черты резче, но в глазах было что-то другое — не холод, а странная, усталая мягкость.

— Моя мать играла, — ответил он. — Когда я был маленьким. Потом перестала.

— Почему?

Он помолчал.

— Жизнь выбила из нее музыку. Так она говорила.

Ариадна не нашлась, что ответить. Они смотрели друг на друга через полутемную гостиную, и впервые за эти два дня между ними не было ни вражды, ни сарказма. Только двое людей в старом доме, под шум дождя, связанные чем-то большим, чем они сами могли понять.

— Спокойной ночи, Торн, — сказал он наконец.

— Спокойной ночи, Кросс.

Он ушел в кабинет и закрыл дверь. Ариадна еще долго сидела за пианино, перебирая клавиши без звука, и думала об Анне, о Викентии, о том, как ненависть может незаметно превратиться во что-то другое.

И еще она думала о том, что завтра будет третий день.

А до конца срока оставалось пятьдесят семь.

Глава 4. Чертеж на кальке

Ариадна

На пятый день совместной жизни Ариадна наконец решилась на то, что откладывала с самого первого вечера, — исследовать дом по-настоящему. Не просто бродить по комнатам, касаясь стен и вдыхая запах старого дерева, а изучить его как архитектор. С рулеткой, блокнотом и профессиональным любопытством.

Повод нашелся сам собой. Утром она обнаружила, что в углу библиотеки, за массивным книжным шкафом, обои отстают от стены странным образом — не просто пузырятся от сырости, а образуют ровный прямоугольник, словно за ними что-то спрятано. Шкаф был тяжелым, мореного дуба, и Ариадна провела добрых полчаса, пытаясь сдвинуть его хотя бы на пару сантиметров. Когда она уже готова была сдаться и позвать на помощь (мысль о том, чтобы попросить Кросса, вызывала зубовный скрежет), шкаф неожиданно поддался, проехав по паркету с протяжным скрипом.

За ним обнаружилась неглубокая ниша, заклеенная теми же обоями, что и вся библиотека, — выцветшими, в мелкий растительный узор. Ариадна осторожно поддела край ногтем, потом взяла нож для бумаг с письменного стола и аккуратно разрезала бумагу по периметру.

Внутри лежал сверток в плотной промасленной бумаге, перевязанный выцветшей шелковой лентой.

Она вытащила его, чувствуя, как колотится сердце. Села прямо на пол, скрестив ноги, и развязала ленту. Бумага развернулась, явив стопку пожелтевших листов кальки, исписанных тушью.

Чертежи.

Оригинальные архитектурные чертежи особняка, датированные 1898 годом. Ариадна перебирала их дрожащими пальцами: план первого этажа с анфиладой комнат, план второго с обозначением спален и будуаров, фасад с кариатидой и балконными решетками, разрез по лестнице, деталировка лепнины. Каждый лист был подписан в нижнем правом углу: «Арх. А. Торнъ. 1898 г.».

Но не это заставило ее замереть.

На каждом листе были пометки. Другим почерком — более резким, угловатым, с сильным нажимом. Где-то карандашом, где-то чернилами другого оттенка. «Усилить балку перекрытия над эркером». «Проверить угол наклона крыши — при такой парусности ветер сорвет конек». «Фундамент — добавить глубины на пол-аршина, грунтовые воды близко». «Витраж в эркере — увеличить переплет, иначе стекло не выдержит нагрузки».